Юрий Поляков - Гипсовый трубач

— Чуешь, кожей пахнет! Не подделка! Заменитель резиной отдает…

Но их беспокоило другое — размер. Покупающий пьяный внимательно посмотрел на дубленку и покачал головой:

— Не-е-е… Моя крупней… Мерь! — приказал он другу.

Сопровождающий пьяный, не сразу найдя рукава, надел дубленку.

— Размер правильный, — кивнул покупающий пьяный. — И вышивка приятная. Моей понравится. А вот лама что-то хилая…

— Совсем даже не хилая, — мягко возразила Гуля. — Просто свалялась. Расчешется!

— Нормальная лама! — подтвердил сопровождающий пьяный. — Расчешется.

— А ну застегнись! — бдительно приказал покупающий пьяный. — Знаю я этих душманов! У них всегда петель для пуговиц не хватает!

Гуля похолодела, понимая, что сейчас произойдет, ведь дубленка-то застегивается на мужскую сторону. Несколько раз, сбиваясь, командированные пересчитывали сначала пуговицы, потом — петли. Как ни странно — сошлось.

— Чувствуешь, как пахнет? — восторженно втянул воздух сопровождающий пьяный.

— Еще бы! Натуральная! Моей понравится. Синтетика пахнет галошами.

— Сколько стоит?

— Пятьсот пятьдесят.

— Бери, не думай! — посоветовал сопровождающий пьяный.

— З-заверните!

— Но ее отвесили!

— Не об-бидим!

Расплатившись, пьяные схватили сверток и, налетая на вешалки, умчались к поезду.

— Не обидели? — спросил я.

— Нет, не обидели… — ответила она и посмотрела на меня так, что сразу стало ясно: с милиционером у нее скоро закончится.

Но два раза войти в одну и ту же женщину, как справедливо заметил Сен-Жон Перс, невозможно! Вот что такое, дорогой мой Андрей Львович, расчисленный хаос бытия! Об этом я хочу снять кино. А вы мне все какой-то «Портрет Дориана Грея» для бедных подсовываете!

— Ничего я вам не подсовываю!

— Нет, подсовываете! Поэтому думайте, думайте и еще раз думайте!

— А Гуля? — после некоторого молчания спросил автор «Заблудившихся в алькове».

— Что именно вас интересует?

— Ну, как у нее сложилось?

— Не знаю. Я еще не настолько стар, коллега, чтобы интересоваться дальнейшей судьбой моих прошлых женщин! — мрачно ответил Жарынин и пошел на рискованный обгон огромной фуры, нагло прущей в левом ряду.

Увлеченный рассказом, Кокотов даже не заметил, что пробка давно рассосалась и они уже проскочили указатель на «Правду».

Когда подъезжали к дому ветеранов, Андрей Львович бросил ищущий взгляд на стоянку, и сердце его, похолодев, сжалось, точно мошонка на морозе. Красного «крайслеренка» Обояровой не было.

«Вот мы и продолжили наши роскошные беседы!» — мысленно заскулил автор «Преданных объятий» и, злея, вспомнил, как грубо беспардонный Жарынин пресек его вчерашнее свидание с Натальей Павловной, такой ласковой и многообещающе доверчивой.

Кокотов повернулся к режиссеру, чтобы в отместку резко выразить ему какую-нибудь еще не сформулированную гадость, и обнаружил, что тот, подавшись вперед, внимательно разглядывает через лобовое стекло вислоусого незнакомца в украинской рубахе-вышиванке. Приезжий стоял, выкатив на балюстраду живот, и щурился на солнышко. Было ему за пятьдесят, о чем свидетельствовали седые немытые космы, какие обычно позволяют себе только бомжи да еще самый авангард творческой интеллигенции.

— Андрюха?! — вдруг завопил Жарынин, выскочил из машины и пошел на «незалежника», широко раскинув руки, точно строитель светлого будущего с советского плаката.

— От дывысь! — весело отозвался малоросс, и еле поспевая за своим животом, бросился по ступенькам вниз. — Узнал, бисов сын, старого козака Розенблюменко!

Наблюдательный писатель успел заметить на нем просторные джинсы, напоминающие шаровары, и жовто-блакитные кроссовки. Встретившись, почти столкнувшись, режиссер с незнакомцем обнялись и, радостно причитая «сколько лет — сколько зим», стали обхлопывать друг друга, проверяя, все ли части тела на месте.

— Дмитро!

— Андрюха! Ну, ты и размордел!

— А як же? Москали теперь наше сало не едят, нам больше достаеться!

Кокотов, убитый отсутствием бывшей пионерки, нехотя вылез из «Вольво» и смотрел на счастливую встречу друзей с трудно дающимся умилением.

— Андрюха, знакомься — мой соавтор Андрей Львович Кокотов, прозаик прустовской школы!

— Здоровэньки булы, тезка! — «старый козак» крепко пожал страдальцу руку.

— А это мой однокурсник Андрей Розенблюм. Мы вместе во ВГИКе учились…