Юрий Поляков - Гипсовый трубач

— Целоваться. Будем? — вдруг тихо, на ухо спросила Нинка.

— Ну ты и злопамятная!

— А ты. Мало. Изменился… — сообщила она.

— А ты вообще не изменилась!

— Да ладно… — бывшая староста покраснела от удовольствия. — Всех. Узнал?

— Всех, — кивнул Кокотов, — кроме старика и вон той — измученной…

— Шутишь?

— Нет.

— Ананий Моисеевич…

— Да ты что?! Сколько же ему?

— Восемьдесят шесть. Фронтовик.

— Точно, Ананий… — прошептал Андрей Львович, угадывая теперь в сухоньком сморщенном профиле былой двойной подбородок остроумного учителя математики.

И с орденскими планками разъяснилось: за тридцать лет ветеранов столько раз награждали юбилейными медалями, что колодка стала втрое толще.

— Молодец. Держится. Но ничего. Не соображает.

— А рядом с ним кто?

— Кончай! Прикалываться! Присмотрись!

— Присмотрелся. Может, она не наша? С Ананием пришла?

— Наша. Твоя.

— Моя?

— Истобникова.

— Не может быть! — ахнул он так громко, что одноклассники вскинулись с недоумением, а Понявин, который только-только начал выпутываться из бессмысленно сложного предложения, глянул на Кокотова с неудовольствием.

Автор «Кандалов страсти» потупился и стал исподлобья, осторожно рассматривать свою неправдоподобную школьную любовь, думая о том, что жизнь, в сущности, — чудовищная, однако, увы, неодолимая подлость по отношению к человеческому телу, стареющему быстро и отвратительно. Но еще страшней и нелепей — когда по ночам в развалинах плоти бродят, светясь, призраки молодых желаний и надежд.

Понявин наконец закончил спич и вздохнул с облегчением, как спелеолог, выбравшийся все-таки наружу. Следом стали говорить тосты остальные, стараясь выражаться без мудреностей, чтобы не обидеть косноязычного кормильца, ревниво внимавшего каждому слову. Хотя, как прикинул тщательный писатель на основе своего небогатого ресторанного опыта, стол обошелся благодетелю едва ли дороже, чем сто долларов за человека, а возможно, и того меньше. Придя к такому выводу, он сразу почему-то вспомнил треугольные марки из серии «Фауна Бурунди».

Когда дошла очередь до Истобниковой, она с трудом поднялась из-за стола, опираясь на палку, и тихо произнесла:

— За молодость, ребята!

— Диабет. Ранний. Тяжелый. Без ноги, — тихо доложила Валюшкина. — Муж. Танцор. Бросил.

— А что нам скажет наш писун? — поинтересовался Понявин с той добродушной иронией, с какой деловые люди обычно относятся к разного рода творческим существам.

Андрей Львович, не любивший говорить тостов, отделался легким стихотворным экспромтом, придуманным, конечно же, заранее — с вечера:

— Прямо Херасков! — погрозил глава застолья вилкой.

Они встретились взглядом, и только теперь Кокотов наконец понял, на кого похож Лешка. Наукой доказано: умственные способности взрослой хрюшки достигают уровня четырехлетнего ребенка, что не так уж и плохо для будущего окорока. Понявин напоминал ему кабанчика, переступившего эту ребяческую черту и развившегося в полноценного мыслящего хряка, но пока еще на всякий случай скрывающего свои подлинные возможности от людей. Лишь чересчур умный взгляд выдавал: перед нами уже не свинья, не-ет, совсем не свинья…

Потом пели, блестя слезами воспоминаний и сглатывая подступающую к горлу тоску по утраченной юности:

Понявин дирижировал вилкой, иногда отвлекался, подзывая старшего полового, кивал на стол и что-то брезгливо ему выговаривал.

Потом танцевали, все, кроме Понявина и Истобниковой. Первый был слишком мал и толст, а Рита… Рита смотрела на пьяный перепляс с грустной усмешкой, ведь внутри-то она все еще оставалась легкой, как пушинка, спортивной танцоркой, призеркой конкурса в Братиславе. Зато Ананий Моисеевич неутомимо таскал по залу своих бывших учениц в старомодном, угловатом вальсе. Он даже хотел сделать стойку на руках, и его с трудом отговорили. Валюшкина решительно абонировала Кокотова на весь вечер. Она рассказала ему, что работает в банке, недавно купила по ипотеке однушку и отселила наконец бывшего мужа, который так и не смог понять: если обществу больше не нужны физики-теоретики, то совсем не обязательно по этому поводу с утра до ночи пить. Дочь в прошлом году вышла замуж и уехала в Чикаго. И бывшая староста, оставшись одна в трехкомнатной квартире, теперь снова молода и свободна — поэтому три раза в неделю ходит в бассейн.