Юрий Поляков - Гипсовый трубач

— Умер?

— Да. От инфаркта, когда разогнали его институт, чтобы открыть там филиал «Лось-банка». А потом я снова вышла замуж.

— За кого?

— За красивого мужчину!

— За очень красивого? — вредным голосом поинтересовался автор «Кандалов страсти».

— Ага, ревнуете, ревнуете! — захлопала в ладоши Наталья Павловна. — Так вам и надо за то, что меня тогда не заметили, променяли на ту рыжую… как ее… со смешной фамилией?

— Тая Носик… — Он незаметно положил руку на спинку скамьи.

— А потом еще эта ваша… Обиходиха!

— Елена… — Его рука по-змеиному поползла в сторону бывшей пионерки.

— Интересно, почему вам нравятся женщины со смешными фамилиями? Тут какая-то тайна. У меня есть один знакомый психоаналитик, я у него обязательно спрошу.

— Почему только со смешными? Вот у вас, например, совсем не смешная фамилия! — проговорил Кокотов в нос, и «змея» ласково коснулась плеча Обояровой.

Она вздрогнула и посмотрела на соблазнителя с веселым недоумением:

— У вас опа-асные руки!

Но тут телефон громко заиграл «Съезд гостей» из «Ромео и Джульетты», и она приложила трубку к уху:

— Алло!.. Да… Добрый вечер… — на ее лице появилось недоумение. — Все хорошо… Гуляю… Да, со мной… Вас!

— Меня? — изумился Андрей Львович, беря теплый и дорого пахнущий мобильник, который забубнил противным голосом Жарынина:

— Значит, гуляете?

— Да… вот… отличный вечер…

— Жду вас у себя. Немедленно!

— Но… знаете ли… Сегодня воскресенье!

— Не знаю и знать не хочу! В искусстве выходных не бывает! Синопсис готов?

— Готов.

— Захватите с собой!

Трубка отключилась. Подневольный писатель виновато развел руками:

— Искусство зовет!

— Понимаю…

— А я вот не пойду!

— Нет, вы идите! Для мужчины работа всегда на первом месте. Мама говорила: «Труд делает мужчину человеком!» Но мы с вами непременно продолжим нашу роскошную беседу! Идите! А я еще погуляю, мне надо обдумать завтрашние переговоры с адвокатами Лапузина.

Изнывая от ярости, Кокотов миновал пруды и двинулся вверх по ступеням к колоннам главного корпуса, горевшего в ночи всеми своими окнами, отчего неосведомленный наблюдатель мог вообразить, будто это никакая не богадельня, а богатый помещичий дом, где сегодня дают ослепительный бал. Чем ближе подходил он к балюстраде, тем суровее становился, готовя отповедь соавтору, который сначала шляется неизвестно где, а потом имеет наглость разговаривать с ним, членом правления Союза писателей, в таком тоне.

Дмитрий Антонович недвижно сидел в кресле. Не переодевшись с дороги, он, в своей замшевой куртке и берете с пером, походил на слегка располневшего Мефистофеля, смертельно уставшего от охоты за христианскими душами. Режиссер хмуро курил, извергая клубы табачного дыма, но не сине-сизые, как обычно, а мертвенно-серые, как из трубы крематория. Левый указательный палец Жарынина был аккуратно замотан свежим бинтом с изящным бантиком, который могут завязать только заботливые женские руки. На коленях у борца с советским кинематографом покоилась черная трость, и вошедшему писателю на миг показалось, что приготовлена она для расправы над ним, Кокотовым. От этой дикой мысли он слегка замешкался и упустил инициативу.

— Андрей Львович, а ведь я соскучился по вас! — строго усмехнулся соавтор.

— Ну, уж так и соскучились… — промямлил растерянный писатель, и громовая фраза, начинавшаяся словами: «До каких это, позвольте спросить вас, пор?» — прилипла к языку как скверная ириска. — Я… я… думал, вы уже сегодня не приедете! — только и вымолвил он.

— А вы и обрадовались! Гулять пошли. С дамой.

— Я попрошу не вмешиваться в мою личную жизнь! — взвизгнул автор «Полыньи счастья», пытаясь ступить на заготовленную стезю гнева.

— Ладно, ладно, не кипятитесь! — примирительно проговорил режиссер. — А в вашу творческую жизнь вмешиваться еще можно?

— В известных пределах.

— Тогда покажите синопсис!

— Извольте! — Кокотов положил ноутбук на стол, откинул крышку и включил. — А вы ничего мне не хотите рассказать?

— Что именно вас интересует?

— Например, как же это так получилось с телевидением? Ветераны до сих пор волнуются. Что ж этот ваш друг?

— Эх, Андрей Львович, голубчик, верно сказал старый хрыч Сен-Жон Перс: дружба не покупается, но она продается. Эдика вызвал главный с характерной фамилией Нехорошев и заставил переделать готовый сюжет. Ему якобы позвонили и приказали. — Дмитрий Антонович указал забинтованным пальцем верх. — Но скорее всего просто заплатили. И что оставалось моему другу? На телевидении, доложу вам, дисциплина, как и в церкви, — железная. А у Эдика две семьи.