Роберт Стоун - Псы войны

Его маленькие серые глазки испытующе смотрели на нее.

— Насколько для вас важны деньги? Вы действительно хотите, чтобы он этим занимался?

— На деньги мне плевать.

— Хорошо. Бросьте героин в пропасть и пойдемте удить рыбу.

— Предложите это ему.

Он замолчал, сидя со стаканом вина на нижней ступеньке алтаря, словно собираясь с силами.

— Вы мне нравитесь, — сказал он наконец. — Рад видеть вас здесь.

— Приятно слышать это от вас.

— Хикс рассказывал, чем мы тут занимаемся?

— Он говорил, что вы хиппующий роши. Я не очень хорошо понимаю, что это значит.

Дитер сделал большой глоток.

— Когда-то давно, — мрачно сказал он, — здесь на горе происходило нечто совершенно особенное.

— Что-то вроде духовных поисков?

— В сущности, да, духовных поисков. Но это трудно выразить словами.

— Так я и думала. Это связано с тем, что вы были богом?

Дитер вздохнул:

— Теперь я не бог, и никогда им не был. В любом обычном понимании этого слова. По политическим соображениям я сделал кое-какие заявления. Я был убежден, что эпоха требует этого. Если бы у меня получилось, все было бы оправданно.

Мардж засмеялась:

— Вы как мой отец-коммунист. — Она смахнула светлую героиновую слезу и покачала головой. — Как много людей думают, что знают все лучше всех, и гонят дикую лажу. Это грустно.

— Слушай хиппанскую проповедь, — объявил Дитер. — Когда душа оставляет тело, она попадает в пустоту, и там ее одолевают искушения. И первое искушение таково: она видит пару в постели — и естественно, что в душе пробуждаются остатки неодолимого желания. Зрелище манит сильней и сильней, пока не затягивает по-настоящему. Душа зримо увидела собственное зачатие. Она проделывает обратно путь, каким явилась на свет, и это конец освобождения. Вот что случилось с нами. Думаю, это наркотики погубили нас. Нас затянуло, потому что это было так приятно. Ты ведь сама употребляешь, так что должна понимать.

— Абсолютно, — сказала Мардж. Она прикрыла глаза. — Это ужасно, действительно ужасно. Ужасно, что мы не можем избавиться от этого дерьма ради чего-то лучшего. Если бы существовал способ, я бы сказала… я бы сказала: сделаем это.

— Сделаем это, — сказал Дитер. — Заставим его остаться.

Блаженно паря в облаке наркотика, Мардж засмеялась.

— Если бы я могла молиться, — сказала она, — я бы попросила Бога бросить бомбу на всех нас — нас и наших детей, — чтобы уничтожить всех до единого. Чтобы нам ничего не было нужно. Ни наркотика, ни любви, ни чьей-то грязной задницы, ни чьей-то идиотской выпендрежной болтовни. Это выход, — умиротворенно добавила она. — Окончательное решение.

Дитер выпрямился и внушительно посмотрел на нее.

— Глупость, — негромко сказал он. — В том-то и дело, что это не выход. Это в тебе говорит дешевый торчковый пессимизм. И откуда взяться чему-то еще, если ты только и делаешь, что дырявишь себя и пялишься на трещины в стенах? Начни здесь новую жизнь, — закричал он на нее, — жизнь принадлежит сильному!

— Сильному? — презрительно спросила Мардж. — Сильному? Кого это ты, черт возьми, имеешь в виду? Супермена? Социалиста? — Она устало поднялась и прислонилась к стене. — Ты кретин, — сказала она Дитеру. — Фашист. Где ты был во время Второй мировой?

Смеясь про себя, она нетвердой походкой вышла из комнаты и двинулась по коридору к келье, где спал Хикс. Рюкзак лежал рядом с ним; она взяла его, открыла и долго с удивлением смотрела внутрь. Рассеянно гладя пакет, она подумала, что он похож на ребенка, только доставляет меньше беспокойства. Это была глупая мысль, даже не смешная. Она встала и снова вышла в сад, где села на берегу, стиснув ладонями голову. Когда она подняла глаза, то увидела Дитера, стоявшего в дверях.

— Лучше не будет, — сказал он.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. Занимайся своим делом.

Когда она снова подняла голову, он стоял на прежнем месте.

— Не будь у меня дури, я уже сходила бы с ума. Это просто ужасно, сумасшедший дом какой-то. Словно неделю не спала.

Его толстые губы в дебрях бороды растянулись в улыбке, которая сначала показалась ей необычайно жестокой, но, присмотревшись, она засомневалась, жестокость ли это.

— Но тебе хорошо, — сказал он. — Дурь у тебя есть.

Первую ночь Конверс и его сопровождавшие провели в гостинице под названием «Фримонт». Это было в горах, и через дорогу тянулся желтый склон, на котором паслось стадо герефордских коров.

Как только Конверс понял, что живет не последний день, он начал пить в честь этого. Пил он бакарди, потому что Данскин предпочитал ром.