Том Вулф - Я – Шарлотта Симмонс

Каждые… сколько?… полчаса?… их обессоленные и обезвоженные, вспотевшие тела требовали отдыха, и они с Хойтом садились за один из столиков на углу танцпола и что-нибудь выпивали. Шарлотта успела прийти к совершенно определенному выводу: вино – это очень даже вкусно. Это не то что водка, и потом у него есть одна приятная особенность: даже когда тебя качает и в голове шумит так, будто ты стоишь под водопадом, вино можно пить смело, не опасаясь, что закачает еще сильнее, а водопад загремит еще громче. Вино бодрит, оживляет твое тело и помогает понять, что нечего стыдиться своей любви: на самом деле надо ею гордиться. В общем, она сумела одолеть всю застенчивость девочки, выросшей в маленьком городке на высоте 2500 футов над уровнем моря.

Вэнс и Крисси уселись за столик, подозвали маленького полковника и заказали текилу. Вэнс так вспотел, что его красивый воротничок промок и сбился гармошкой. Даже безупречное и бесстрастное лицо Крисси раскраснелось и больше не выглядело таким презрительным. А Вэнс обратился не к Хойту, а к Шарлотте, причем по имени – да-да, по имени:

– Шарлотта, ты, наверно, никогда еще не была на вечеринке в обществе этого хренова Ангела Ада? – Он кивнул на Хойта.

Она больше не чувствовала себя застенчивой мышкой и за словом в карман не полезла:

– Никакой он не Ангел Ада! Он обыкновенный голштинский бычок, только в «бабочке»!

Вэнс и Крисси несколько секунд вопросительно смотрели на нее, не понимая, в чем тут фишка. Затем они медленно повернулись друг к другу, подняли брови и расплылись в улыбках, означающих: «Въезжаю, въезжаю!»

Вэнс обернулся к Хойту:

– Вот это завернула, охренеть, сразу и… и… не догонишь! Она всегда так прикалывается, Хойто?

Все трое – Вэнс, Крисси и Хойт – просто покатились со смеху. Они не смотрели на нее, но на этот раз Шарлотту это не обидело. Она сидела за столиком и радостно улыбалась, страшно довольная собой. Еще бы! Они оценили ее шутку! Оказывается, и она может быть остроумной даже с их снобистской точки зрения. Значит, еще один этап обряда посвящения в свои пройден!

Все это время Хойт не убирал своей руки. Они с Вэнсом заговорили, но Хойт не позволял Шарлотте отодвинуться хотя бы на дюйм, обняв ее за плечи, притянув к себе – практически чуть не оторвав от стула! – и, наклоняясь к ней, вне всякой связи с темой разговора спрашивал, обращаясь к Вэнсу и Крисси: «Ну что, разве не классная у меня девушка?» Он все время повторял одну и ту же фразу, и наконец она откинула голову и взглянула на него притворно сердито, словно говоря: «И почему ты всегда такой вредный?»

Потом Хойт снова потащил Шарлотту на танцпол, и здесь все повторилось, как прежде: он снова прижимал ее к себе… снова ласкал и гладил и управлял ее движениями… и целовал… Ей оставалось только отдаться во власть этого всепроникающего языка и связанных с ним приятных ощущений.

Весь атриум медленно вращался по часовой стрелке. Потом он остановился и начал так же медленно крутиться против часовой стрелки. Мозаика окружающей картины разваливалась на все более мелкие фрагменты, а разделяющие их вспышки мелькали все чаще. Диджей поставил «медляк» – песню Тупака Шакура «Дорогая мама». Шарлотта прижималась к Хойту, который продолжал исследовать все доступные части ее тела. Вдруг поблизости раздались конвульсивное иканье, стон и характерные судорожные звуки. Одну из девушек вырвало прямо у входа в сектор, выгороженный для приема – чуть ли не в бадью, в которой был закреплен флагшток. Запах рвотных масс мгновенно распространился в воздухе, но так же быстро и улетучился – по всей видимости, сказалось отсутствие потолка: не считать же за потолок прозрачную крышу на высоте тридцати этажей. Почти тотчас же последние ароматические следы неприятного инцидента были вытравлены из окружающего воздуха: уборщик сделал несколько взмахов шваброй, и вокруг запахло нашатырем, добавленным в воду для мытья пола… Шарлотта ощущала себя… как в бреду… но в бреду таком приятном, просто идеальном… и это совершенство позволяло ей чувствовать свое превосходство над всеми присутствующими, во всяком случае над всеми девушками в этом зале, причем это превосходство ее даже не слишком удивило – а как же иначе, ведь она Шарлотта Симмонс. Обо всем этом так хорошо думалось под музыку, в такт властным и в то же время таким нежным движениям Хойта, с которым они двигались настолько в едином ритме, словно его тело стало частью ее собственной нервной системы.