Том Вулф - Я – Шарлотта Симмонс

– …Оборотную сторону медали, скажи, Эдам? Разве для спортсменов не круто так себя вести?

«Блин! Это Эдгар». Эдгар задал ему какой-то вопрос – о чем? Мозг Эдама заработал с удвоенной скоростью.

– Нет, для спортсменов это считается крутым! – вмешался Грег. «Узнаю старину Грегги, – усмехнулся про себя Эдам, – не упускает возможности воспользоваться любым моим проколом, чтобы снова оказаться в центре».

– Почему ты решил, что именно для спортсменов это считается крутым? – спросил Эдгар.

– Да взять того же Трейшоуна Диггса – он же занимается всякими добрыми делами, – пояснил Грег. – В какую газету ни сунься – везде его рожа, как будто он прямо прописался в местном «гетто» и только и делает, что наставляет тамошнюю так называемую «молодежь». Для кого другого в этом бы ничего особенного не было, но поскольку этим занимается он – такая затея считается крутой.

– Ну и что в этом плохого? – явно готовясь ввязаться в драку, спросила Камилла.

– Да ничего плохого в этом нет…

– Тогда почему я слышу от тебя такие слова, – она с демонстративным омерзением выдавила их, – как «гетто» и «так называемая молодежь»?

– Слушай, Камилла, как же ты меня достала… Я только хочу сказать, что если ты звезда спорта, то можешь заниматься благотворительностью и при этом оставаться крутым, потому что ты по умолчанию настоящий мачо и никто не поставит под сомнению твою крутизну, а значит, можно без стеснения демонстрировать окружающим нежные, даже слабые стороны своей души – назовем их женской составляющей, женским началом, присутствующим в каждом из нас. Такого человека, как Башня, все это представляет не слабаком, а наоборот, по контрасту – еще большим мачо.

– Ну хорошо, с этим я вполне согласен, – заявил Эдгар, – но для начала нужно все-таки быть известным и успешным спортсменом.

– А я о чем говорю? – кивнул Грег. – Ну, а если уж нет у тебя спортивных талантов…

Эдам опять посмотрел на Шарлотту. Она переводила взгляд с Эдгара на Грега и обратно. Она явно была поглощена их разговором. Эмоции опять захлестнули его. Так, нужно срочно влезать в этот базар…

Слова Грега отправили его в нокдаун:

– Я бы сформулировал определение крутизны совершенно на другой понятийной базе. С моей точки зрения, крутизна…

И в этот момент Грег совершил непростительную для опытного бойца ошибку: на мгновение замолчав, он закатил глаза и, глядя куда-то не то в потолок, не то внутрь себя, стал подыскивать le mot juste… [27] Подходящее слово (фр).

…Дав Эдаму возможность броситься в решающую контратаку:

– По крайней мере, ни к кому из сидящих за этим столом сие понятие не относится, – сказал он, словно заканчивая за Грега начатую фразу. Прежде чем Грег очухается, нужно успеть перевести разговор на нужные рельсы. – Я ВОТ ЧТО ХОЧУ СКАЗАТЬ. ДАВАЙТЕ ПРИЗНАЕМСЯ СЕБЕ ЧЕСТНО: ИСХОДЯ ИЗ ОПРЕДЕЛЕНИЯ, КОТОРОЕ МЫ САМИ СЕБЕ ДАЛИ – «МУТАНТЫ МИЛЛЕНИУМА», – НАМ НАДО НАПРАВИТЬ СВОИ УСИЛИЯ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ НА УЧЕБУ. Мы все хотели бы получить стипендии Роудса, и мы не можем иметь никакого отношения…

– Ого-го, как из тебя, однако, эго поперло! – присвистнул Грег.

– НЕ ДОСТАВАЙ МЕНЯ, ГРЕГ, СЛЫШИШЬ, НЕ ПЫТАЙСЯ МЕНЯ ГРУЗИТЬ! Можно подумать, для тебя эти слова стали открытием… Можно подумать, я впервые произнес их при тебе, и никто из нас, самопровозглашенных пророков нового тысячелетия, включая, между прочим, и тебя, никогда не говорил ничего подобного!

– Одно дело – благородная, пусть даже недостижимая цель, а совсем другое – элементарный пошлый эгоцентризм, который, как мне кажется, ты проявляешь в полной мере…

– Мать вашу, надоели, заткнитесь, на хрен! – завопила Камилла. – У меня от вас уже не только голова болит, у меня уже везде болит!

– Везде? – оживился Рэнди Гроссман. – А не будете ли вы так любезны, мадам Денг, показать, где именно находится это ваше везде?

– Где-где? В гнезде, – прорычала в ответ Камилла. – Показать? Да ты ведь если и увидишь, все равно не поймешь, что это такое.

Лицо Рэнди, которое на протяжении последнего полугода, после того, как этот скелет вылез из своего шкафа, сохраняло величественное и надменное выражение, вдруг как-то скисло и покраснело. На глазах у него выступили слезы. Едва слышным, хриплым, ломким голосом он произнес:

– От тебя, Камилла, я такого не ожидал.

«Ну баба бабой! – подумал Эдам и тотчас же устыдился таких мыслей. – В конце концов, разобраться с собственной ориентацией – если уж встал такой вопрос, – это вам не два пальца об асфальт. Наверняка в течение еще какого-то времени Рэнди будет оставаться особенно ранимым и уязвимым. Но выглядит-то он все равно как баба». В этот момент Рэнди чем-то напомнил Эдаму его мать – ни дать ни взять, Фрэнки, готовая разрыдаться после того, как муж проинформировал ее, что она, видите ли, не «выросла» вместе с ним. Эдам действительно почувствовал себя виноватым.