Михал Вивег - Роман для женщин

— Well, it depends… [72] Ну, как сказать… (англ.) — говорит, симпатично улыбаясь, Ганс. Мол, будет видно.

— Вы приезжаете сюда каждое Рождество? — спрашивает мама.

— Только третий год, — отвечает Ганс.

Он вдруг теряется. Сжимает губы и передергивает плечами.

— После смерти жены, — словно извиняясь, добавляет он.

— О, my God! — восклицает мама. — I'm sorry! [73] О боже!.. Извините! (англ.)

Она мгновенно переходит на немецкий и еще раз многословно извиняется перед Гансом. Я понимаю лишь каждое пятое слово, но Ганс, очевидно, ошарашен ее блестящим немецким. Он поднимает обе ладони в знак того, что извиняться не надо. И тактично меняет и язык, и тему: спрашивает по-английски, как мы провели сочельник — в Чехии? Или здесь? Своими взглядами он делится с мамой и Оливером, явно, как и многие другие, принимая его за моего отца. Следующий вопрос Ганса подтверждает мою догадку, и мама, как всегда, объясняет его ошибку.

Сейчас уже он испытывает смущение. И слишком долго извиняется. Пока он говорит, его глаза выражают невысказанный вопрос.

— Мой муж, — сообщает ему мама, — умер восемь лет назад.

Ганс беспомощно вздыхает. Похоже, не может найти подходящих слов.

— Не утруждайте себя, — говорит мама. — Это вас ни к чему не обязывает.

Ганс улыбается. Должна признать, что улыбка ему к лицу.

Мама тоже улыбается. Мы входим на паром.

— Что, если нам оставить молодежь, — говорит она Гансу, указывая на меня и Оливера, — и совершенно свободно выпить где-нибудь по чашечке кофе?

— Что ж, хорошая идея! — сразу соглашается Ганс.

— Он из Гамбурга! — радостно сообщает нам мама, вернувшись спустя полчаса. — И родился там!

Выражение лица Оливера откровенно недоумевающее.

— Извини, — любопытствует он, — но что в Гамбурге такого особенного, даже если он там и родился?

Разумеется, дело не в Гамбурге, объясняет ему мама. А в том, что Ганс — урожденный западный немец (как она втайне и надеялась), а не бывший гэдээровец.

— А почему, — говорит Оливер несколько раздраженно, — для нарождающейся любовной авантюры так важно, при каком режиме кто рос?

— Потому что социализм лишал большинство мужчин самосознания и самоуважения, — говорит мама Оливеру. — Думаю, Пажоут, именно ты мог бы об этом кое-что знать…

(«Они говорили о целых народах, словно говорили об одной личности, тогда как говорить с маломальской уверенностью даже об одной личности представлялось мне опрометчивым», — позже цитирует мне Оливер из книги, которую читает.)

С парома мы пересаживаемся на автобус. В автобусе я замечаю, что мама время от времени поглядывает на Ганса. Как только мы выходим на следующей остановке, Ганс снова присоединяется к нам. Заснеженную вершину Тейде мы наблюдаем уже вместе. Спустя какое-то время Ганс не без иронии спрашивает меня (у него замужняя дочь моего возраста), разрешаю ли я ему пригласить маму на обед.

— Прежде всего два контрольных вопроса, — строго говорю я ему по-английски. — Первый: что вы думаете о смертной казни?

— О смертной казни? — переспрашивает он ошалело. — Я против…

— Хорошо. А как насчет оружия? Вы любите оружие?

Мама смеется.

— Не люблю, — все еще недоумевая, говорит Ганс.

— О'кей. Тогда приглашайте…

В последующие дни Ганс и мама ни на шаг не отходят друг от друга. Оба выглядят влюбленными.

— Какой он? — спрашиваю я с любопытством.

— Пока замечательный, — говорит мама. — Пока почти идеал…

— Господи боже, опять? — стонет Оливер. — Идеальный мужчина не существует! Идеальный мужчина — вирус, поражающий женскую рациональность, — если, конечно, нечто вроде женской рациональности вообще существует…

— Возможно, идеальный мужчина не существует, но это вовсе не вирус, — возражаю я, — а красивая мечта.

— А мечты, как ни удивительно, подчас сбываются… — дополняет меня мама.

Мы улыбаемся друг другу.

— Ерунда. Это миф, опасный для жизни, — качает головой Оливер. — Каждую женщину, которая произносит это словосочетание, я преследовал бы за распространение сигнала тревоги. Или судил бы за угрозу обществу — тут мера наказания значительно выше.

Мама доливает себе чаю; я вижу, как у нее чуть дрожит рука.

— Вы не возражали бы, если бы я переехала к Гансу в гостиницу? — говорит она как бы между прочим, но при этом избегает моего взгляда. — Мы хотим быть на Сильвестра вместе.

— Есть ли в этом смысл? — спрашивает Оливер. — На одну ночь?