Михал Вивег - Роман для женщин

Прага, 21 марта 2000

Дорогая Лаура!

Письмо, которое вы послали мне, как говорится, дошло в целости и сохранности.

Когда я открыл его и понял, что оно от тебя, меня обуяли весьма смешанные чувства. С одной стороны, это было замечательно: наконец я получил убедительное доказательство, что «письма в метро» ты читала (после того медийною шума, который поднялся вокруг них, я, хоть и надеялся на это, но нуждался в подтверждении). Но нахлынули и тягостные чувства. Конечно, я заранее понимал, какие нелепости обнаружу в письме, но совершенно невыносимой была мысль, что его содержание ты обсуждала с НИМ, что вы советовались, как заставить меня прекратить мою «публичную кампанию». Да, мысль, что вы с НИМ в каком-нибудь элитном ресторане перемываете мне косточки, была невыносима…

Относительно спокойный тон письма — явно твоя заслуга. Я отлично знаю тебя, знаю, что ссоры просто физически тебе противны и споришь ты лишь в тех случаях, когда и вправду нет выхода (причем с плохо скрываемой досадой…). Голову даю на отсечение, что этот чрезвычайно мягкий, я бы сказал, почти изысканный намек на угрозу в заключительной части письма — тоже твоя заслуга. ОН наверняка написал бы это гораздо резче. Вы утверждаете, что мои действия якобы недостойны и попахивают эксгибиционизмом (кстати, мне сдается, что иные словосочетания вы, не утруждая себя, позаимствовали у тех психологов, которые в газетах и по телевидению бездарно рассуждают о моем, так сказать, травмированном детстве, о проблемных отношениях с матерью…). Вы пишете, что мне надо смириться с проигрышем, набраться мужества и не терзать себя понапрасну… Кроме того, я, дескать, должен подумать и о тебе и понять, что такое публичное копание в сугубо интимных вещах крайне неприятно тебе. Потом следует невыносимо жалкий сарказм по отношению к поэзии Ортена, которого я цитирую в последнем письме, — здесь ты, похоже, забыла приложить свою редакторскую руку и позволила интерпретировать стихотворение человеку, который читает разве что журналы про автомобили и яхты. И в итоге — скрытая угроза подсудного дела.

Что ж, пусть так. Ты хорошо знаешь, Лаура, что я не из драчунов (последний раз дрался на кулачках примерно в третьем классе), но, когда я дочитал «твое» письмо, кровь бросилась мне в голову, и я почувствовал непреодолимое желание набить этому подонку морду. ОН, который самым недостойным образом прячется от меня и обходит стороной, имеет дерзость учить меня достоинству… Тип, нагло посылавший тебе двусмысленные СМС-сообщения (ОН ведь с самого начала знал о нашей близости) теперь призывает меня «вести себя честно»…

Но в конце концов дело не в НЕМ. Какое имеет значение, что он угрожает мне судом? Объясни ЕМУ, что мне нечего терять — я уже потерял все. Единственное, что важно для меня в жизни, — это ты… Пойми, Лаура: разве я могу вести себя как-то иначе? Разве я могу отступиться и окончательно потерять то единственное, что — без преувеличения — составляет смысл моей жизни?

Короче, я борюсь за тебя. Борюсь как умею, и моя борьба вполне заслуживает уважения. А если она кому-то кажется «недостойной и попахивающей эксгибиционизмом», это всего лишь пустые слова человека, не испытавшего ничего подобною на собственной шкуре.

Люблю тебя, Лаура. Вернись.

Оливер

Еще ночью я звоню Ингрид.

Она терпеливо выслушивает меня, а потом осторожно спрашивает, не преувеличиваю ли я провинность Оливера.

— Преувеличиваю? — кричу я. — Как это — преувеличиваю?! Он целовался с ней, ты что, не понимаешь?! Совал свой язык в ее размалеванную пасть!

— Золото мое, — говорит Ингрид сонно. — А вспоминаешь ли еще, с кем ты много раз целовалась, когда отдыхала с Рикки в Хорватии?

Я пристыженно замолкаю.

Ингрид пользуется случаем и объясняет мне, что мужчины, в отличие от женщин, не верны даже тогда, когда своей любовной связью вполне удовлетворены. Это, мол, научно доказано. Она приводит мне результаты каких-то сравнительных исследований: за всю историю человечества на свете было что-то свыше тысячи ста общественных культур, причем более тысячи было полигамных.

— Это более девяноста процентов, понимаешь? У мужчин, к сожалению, измена сидит в генах, — многозначительно говорит Ингрид.

Чувствую, здесь кроется какая-то закавыка.