Александр Петров - Сестра Ноя

Итак, все — все войдите в радость Господа своего! И первые, и последние, примите награду; богатые и бедные, друг с другом ликуйте; воздержные и беспечные, равно почтите этот день; постившиеся и непостившиеся, возвеселитесь ныне! Трапеза обильна, насладитесь все! Телец упитанный, никто не уходи голодным! Все насладитесь пиром веры, все воспримите богатство благости!»

Разумеется после таких слов я уже не мог отказаться «войти в радость Господа», учитывая мою двухнедельную болезнь в конце Великого поста и сопутствующий ей вынужденный пост, когда я почти ничего не мог есть, от всего тошнило.

На подходах к церкви нас с Юрой ожидала толпа нетрезвой молодежи, оцепление милиции, пешей и конной. Мы с трудом протиснулись в храм и встали в очередь на исповедь. Толпа сдавила нас со всех сторон, то панический страх, то противная тошнота, то навязчивые мысли сбежать отсюда – напали на меня. Юра, прочтя смятение на моем сыром от пота лице, успокоил: «Это искушения, это нормально. Любое доброе дело надо выстрадать».

Чувство благодарности и освобождения хлынуло на меня, когда я, вдоволь упившись горечью преступлений – своих и моего народа, – вместе со всеми кричал «Воистину Воскресе!» на возгласы священника «Христос Воскресе!» Именно такое радостное чувство, только гораздо чище и выше, я испытывал, когда причащался Тела и Крови Христовых, и позже, когда мы с Юрой шли по ночным улицам домой, а дома сели за праздничный пасхальный стол и до рассвета обменивались впечатлениями, обменивались вспышками любви, которая в ту пасхальную ночь согревала и освещала нас и всё человечество.

Потом я рассказал о своём первом в жизни Причастии Маше. Я был уверен, что она разделит со мной нечаянную огромную радость – но наткнулся на стену непонимания.

А еще у нас на юге проживал третий – если придерживаться возрастной систематики – брат Вадим, самый близкий по годам и характеру мне, четвёртому. И именно Юра непрестанно просил меня «не оставлять его и поддерживать отношения». Несколько раз он возил меня в крохотный городок на берегу огромного теплого моря, где я с удовольствием общался с Вадькой, его болезненной доброй мамой и молчаливым отчимом, недавно умершим от рака пищевода.

Такое обилие родственников в нашей семье случилось из‑за отцовской работы: он «служил» геологом. Это был тот самый случай, когда не человек выбирает специальность, а специальность – человека. Еще на первом курсе института он почувствовал в себе таинственный дар: услышав о готовящейся экспедиции, он уверенно заявлял, что, где и в каком количестве найдут геологи, или не найдут… Он мог ткнуть пальцем в карту и сказать:

— В этом месте через три года будет обнаружен серный колчедан, или под этой базальтовой платформой есть кимберлитовая трубка с лучшими алмазами в мире – и, несмотря на всеобщий смех и неверие, я найду и открою это месторождение.

Поначалу, как водится, над студентом посмеивались, но когда – один за другим – предсказания стали сбываться, вызвал его к себе профессор Лейтнер и устроил персональный экзамен. Любопытные студенты, пытавшиеся подслушать разговор в закрытой аудитории, сумели разобрать лишь несколько фраз:

— Нет, нет, эту гору я лично обследовал метр за метром! Нет здесь сопутствующих пород.

— Есть! Только не у самой горы, а в полутора километрах на юго–юго–восток. Там в позапрошлом веке произошло землетрясение и горизонтальные пласты сместились. Вы искали вот где, а сопутствующие – тут, а само месторождение – в этой котловине.

Глубоким вечером, в кабинете центрального ресторана слегка возбужденный профессор совершенно непедагогично хлопал по плечу студента и, обдавая румяную щеку жаром, громко шептал на ухо:

— Стас, такой феномен, как у тебя, встречается раз в столетие, слышишь? И если ты, шельмец, свернешь с нашей дороги и увлечешься какой‑нибудь ерундой – ну там, деньгами, девчонками, славой – я тебя лично!.. Слышишь, Стасик, как любимого сына, вот этими руками придушу пуховой подушкой в постели во время сна, обливаясь горючими слезами! Ты не имеешь права!.. Не можешь позволить себе этот великий дар разменять на кучу медных пятаков. Отчизна и я – мы тебе не позволим!

— Да что вы, Александр Фридрихович, – бубнил смертельно усталый воспитуемый, – мне самому геология элементарно интересна. Я чувствую себя в этой области, как в родном доме. Здесь всё моё! С чего мне бросать любимое дело и переходить туда, где меня не ждут?