Светлана Шипунова - Дети солнца

Отправляясь в командировку, мама обязательно упаковывала в чемодан «презенты» для нужных людей. Обычно это были подарочные наборы духов в бордовых и синих бархатных коробках, отличавшиеся тем, что внутри флаконов находились живые цветы (кажется, глициния). Я никогда не могла понять, как они туда попадают (горлышки у флаконов были совсем узкие, с копейку) и как они там, в этой концентрированной жидкости, живут. У нас дома тоже стояли на трюмо флаконы с цветами внутри, и когда духи кончались, бедный цветочек так и оставался в своём стеклянном заточении, склонив головку и влажно поблёскивая безжизненными лепестками.

Особенно много подарков требовалось для командировки в Москву, в министерский главк, где маме предстояло пройти через десяток кабинетов и подписать десяток различных бумаг. Кроме духов и туалетных наборов (мыло, зубная паста, лосьон, крем для бритья – все в одной коробке), в главк надо было везти также хороший, лучше – армянский, коньяк и хорошие, желательно кубанские, вина. Хорошими кубанскими винами считались «Чёрные глаза», «Южная ночь» и «Улыбка» – приторно сладкие креплёные напитки с красочными этикетками, из‑за которых они, по–моему, больше всего и ценились. Для «организации» такого рода подарков у мамы были свои связи на ликеро–водочном заводе. Вообще через пару лет работы мама уже лично знала снабженцев всех предприятий города. У них была, по–моему, своего рода негласная корпорация, основанная на том, что каждый в нужный момент готов был выручить каждого. «Ты – мне, я – тебе» – это был их лозунг, замотанных, вечно куда‑то спешащих, пронырливых снабженцев плановой системы хозяйствования. И ведь ни сотовых телефонов, ни факсов, и ездили, экономя командировочные, поездами, и конфликты гасили в основном телеграммами. «Срочно подтвердите отгрузку наш адрес трёх вагонов спирта… номер заявки…». А вагоны застряли на полпути и стоят себе в тупике на какой‑нибудь станции Георгиу Деж.

Зато из Москвы мама всегда привозила подарки нам. Обычно она покупала их в универмаге «Детский мир», где выстаивала огромные, змеящиеся по лестницам с первого на третий этаж очереди. Скорый поезд «Москва–Новороссийск» прибывал в Краснодар рано утром, часов в пять или шесть. Папа ездил на вокзал встречать маму, и когда они приезжали домой, было ещё темно, но нас всё равно будили, и мы, сонные, в ночных рубашках, едва поцеловав маму, тут же начинали примерять обновки. Шерстяные платья–матроски ярко–красного цвета, много лет потом служившие нам «на выход» (мы неизменно надевали их 1 мая и 7 ноября), плиссированные юбочки, носочки и гольфики, даже атласные ленты и газовые банты, даже пионерские галстуки (шёлковые, алые) – привозила нам из Москвы мама. Последними извлекались кульки с шоколадными конфетами, купленными на развес в Елисеевском («Мишка на Севере», «А ну‑ка, отними!», «Белочка»), длинные, синего цвета коробки с хрустящей соломкой и полиэтиленовый пакет с крупными, ноздреватыми, густо–оранжевого цвета апельсинами.

Утро маминого приезда из командировки превращало нашу маленькую квартиру в сумасшедший дом, в филиал магазина. Всё было вынуто, примерено, отброшено и ещё раз померено, все открыто, развёрнуто и откушено. Всюду валялись конфетные обёртки и толстая кожура апельсинов, наполнявшая комнату свежим, острым, нездешним ароматом.

Во всё время этой вакханалии тряпок и сладостей папа сидел в сторонке на диване и пристально поглядывал на маму, пытаясь, видимо, угадать, почувствовать, как там всё было у неё – в поезде, в гостинице… Папа ревновал маму и не любил её командировок. Первые два–три дня после возвращения отношения у них всегда были немножко напряжёнными, но потом он успокаивался, и всё шло своим чередом. До следующей командировки.

— Ты что думаешь, мне очень хочется мотаться по стране? – устало говорила мама. –Да я бы давным–давно ушла. А кто будет квартиру пробивать, ты?

Мама работала уже начальником отдела снабжения, её шансы на получение квартиры все повышались, тогда как у папы не было никаких.

Несмотря на тесноту, мама старалась устроить наш дом красиво. Где‑то раздобыт был ярко–жёлтый бархат, из которого она сама за два воскресенья сшила скатерть с бахромой на стоявший посередине зала круглый стол и портьеры на две двери – с ламбрекенами и подвязками. Где мама подглядела такой фасон, если журналов по интерьеру ещё и в помине не было, я не знаю, но на эти портьеры ходили смотреть соседки даже из близлежащих частных домов. Одна из них, толстая тётка Зойка, с утра до вечера крутившая пластинки Муслима Магомаева и Робертино Лоретти с такой громкостью, что слышно было на обеих трамвайных остановках (её дом находился как раз посередине), через некоторое время тоже повесила у себя в домике жёлтые бархатные портьеры. Но почему‑то у неё они смотрелись совсем не так, как у нас, висели тряпками. Постепенно тётка Зойка вступила с нашей мамой в молчаливое соревнование: кто что раньше купит. Соревноваться с тёткой Зойкой было трудно, потому что у неё водились, как говорила мама, «живые деньги». Она торговала на рынке восковыми цветами для свадеб, которые делала сама, своими руками, и, видно, этот промысел давал неплохой заработок: какая же свадьба без веночков для фаты, белых розочек на платье невесты и костюм жениха и розовых, красных – на грудь родне и гостям! И где же взять эти самые веночки–цветочки, как не на Сенном рынке, у тётки Зойки!