Хаим Поток - Избранник

Я ничего не ответил.

Он взглянул на меня и усмехнулся.

— Ладно, — сказал я. — Я не очень загружен.

— Я не могу заставить себя полюбить крыс и лабиринты. Но по крайней мере, он меня понимает. Он правда хороший человек.

Я улыбался, но молчал. А только теперь заметил учебник по психологии у него в руках. Это была одна из тех книг, что я листал в пятницу библиотеке. Фрейд в ней не упоминался вовсе. Я спросил, что он об этой книге думает.

— Я скорее допущу, что Мессия уже пришел, чем возлюблю экспериментальную психологию после этой книги.

— А ты просто обратись за помощью к своему дружественному цадику.

Он удивленно уставился на меня.

— Я себя имею в виду, — пояснил я.

Он отвернулся и ничего не сказал. Остаток пути до колледжа мы проехали молча.

Так я начал натаскивать Дэнни в математике. Он учился очень быстро, в основном просто заучивая наизусть шаги и операции. Честно говоря, его не особо интересовало в математических задачах «зачем?», его больше интересовало «как?». Мне очень нравилось с ним заниматься, попутно я узнавал много всего из экспериментальной психологии. Она показалась мне восхитительной — и гораздо более основательной и научной, чем Фрейд, а также гораздо более плодотворной в том смысле, что она распространяла экспериментально подтверждаемые знания на область человеческого мышления и познания.

В первые недели февраля мы с Дэнни садились в столовой за наш обычный стол и обсуждали те трудности, с которыми он сталкивался при математической обработке психологических опытов. Я показал ему, как строить графики, как использовать таблицы из его учебника и как сводить опытные данные к математическим формулам. И продолжал отстаивать значимость экспериментов. Дэнни по-прежнему стоял на том, что экспериментальная психология не имеет ничего общего с мышлением, но тоже стал видеть ее пользу для подтверждения теории познания и проверки интеллекта. Его отношение к ней скакало вверх и вниз, как стрелка барометра в непогоду, а погодные условия заменяла конкретная математическая задача, над которой он бился, — успешно или безуспешно.

В это время, в начале февраля, я мало виделся с отцом. За исключением завтрака, ужина и субботы, его никогда не было дома. Порой он приходил откуда-то между одиннадцатью и двенадцатью ночи, брал на кухне стакан чаю, заходил ко мне в комнату поговорить несколько минут и шел к себе в кабинет. Я не мог даже вообразить, когда он ложился спать, но его усталое, сутулое тело и изможденное лицо ясно свидетельствовали, что спал он очень мало. Он сходил на обследование, и доктор Гроссман остался удовлетворен состоянием его здоровья, хотя и рекомендовал больше отдыхать. Теперь отец вместе с апельсиновым соком пил по утрам витамины, но не заметно было, чтобы они ему как-то помогали. Он совершенно игнорировал советы доктора Гроссмана больше отдыхать, и всякий раз, когда я заговаривал об этом, он или отмахивался от меня, или напоминал о том насилии, которое творилось в Палестине. С ним просто невозможно было говорить о его здоровье. Вся его жизнь вертелась сейчас вокруг двух идей: просвещение американского еврейства и еврейское государство в Палестине. Так что он упорно продолжал вести свои курсы для взрослых и готовился к митингу в Мэдисон-сквер-гарден, намеченному на конец февраля.

Не только моя домашняя, но и учебная жизнь проходила теперь под знаком Палестины. В колледже Гирша были представлены все оттенки сионизма, от радикальных ревизионистов, поддерживавших «Иргун», до «Нетурай Карта», «Стражей Города», причем под городом подразумевался Иерусалим. Эти последние состояли из неумеренно ортодоксальных евреев, которые, подобно рабби Сендерсу, презирали любые усилия, направленные на создание еврейского государства до прихода Мессии. Недавнее вливание венгерских евреев в наш район укрепило их позиции, и они образовали небольшой, но очень шумный элемент нашего студенчества. Даже раввинский факультет раскололся: большинство его преподавателей выражало надежду на создание еврейского государства, некоторые противились этой идее. Светский же факультет был, кажется, целиком «за». Во время послеобеденных светских занятий разворачивались бесконечные дискуссии о проблеме двойного гражданства: следует ли американским евреям принимать гражданство создаваемого вовне еврейского государства? И эти дискуссии неизбежно сводились к рассмотрению гипотетического случая: на какой стороне американским евреям надлежит сражаться, если США объявят этому еврейскому государству войну? Я всегда говорил, что вопрос этот нелеп, Америка никогда не пошлет евреев сражаться против еврейского государства; во время Второй мировой войны она посылала японских американцев сражаться с немцами, а не с японцами. Но мой ответ никого не удовлетворял. «А что если пошлет ? — вопрошали теоретики. — Что тогда?» Споры вспыхивали постоянно, но только среди тех студентов, которые поддерживали саму идею еврейского государства. Многие хасиды полностью игнорировали вопрос. Презирая все усилия по созданию еврейского государства, они также презирали все дискуссии, касающиеся его возможного существования. Подобные споры они называли «битул Тора» — временем, украденным у изучения Торы, и смотрели на спорщиков с ледяным отвращением.