Наталья Галкина - Вилла Рено

Дикий вопль вливался в открытое окно.

— Где?!

Они пробежали по лестнице, выскочили на лужок.

— За вторым оврагом? У четвертого пруда?

Катриона, направляясь к заливу по одному из спусков с горы в районе Академгородка, по любимой своей лесной дороге, всегда обходила один из домов над обрывом, чтобы увидеть надпись на его фасаде, обращенном к заливу, большие деревянные накладные буквы, казавшиеся ей романтическими и загадочными: ВИЛЛА МАРИНА. Разглядывание знакомых букв прервано было детским визгом, захлебывающимся ужасом воплем. Катриона помчалась на крик, скатываясь, скользя, цепляясь за ветви, по извилистой крутой тропке. Она почти спустилась, когда навстречу ей выскочил заходящийся криком Рыжик, один из ее индейцев, она постоянно играла с мелюзгой. Они вцепились друг в друга, он — ища защиты, она — пытаясь успокоить его.

— Что, что? Кто тебя? Что случилось?

— Там… повешенный… висит… на веревке… на острове…

— Беги наверх, — приказала Катриона. — Дуй на «Виллу Марину», пусть хозяева в милицию звонят.

На длинном суке огромного векового дуба над светлой водою болтался на веревке висельник. Он был виден со спины, Катриону пробрала дрожь; нахмурившись, побелев, она побрела по берегу пруда, чтобы с противоположного берега увидеть лицо повесившегося. То был незнакомец, не из известных ей местных; почему-то это отчасти ее успокоило. Выскочившие на берег Нечипоренко и Вельтман застали ее почти невозмутимо глядящей на висельника.

— Господи, — сказал Вельтман, роясь по карманам в поисках сигарет и спичек. — Все как в моем сне, только лето. Да он прямо-таки двойник Есенина. Фантастика.

— Да что вы такое говорите? — возразил Нечипоренко. — Кто из нас горилку с утра пил? Если он чей-то двойник, то двойник Никитина.

— Какого Никитина?

— Ну, того самого, что академика Петрова поносил; он после смерти академика вскорости чокнулся и в припадке депрессии, как известно, с собой покончил. Нам это не мерещится?

— Вам это не мерещится, — отвечала Катриона. — Он там висит.

Тут присоединились к ним возвращающиеся с пляжа Савельев с Потоцкой. Савельев сел на землю, схватился за голову, закачался, как китайский болванчик.

— Какое несчастье! Какая неудача! Как же я теперь фильму закончу?

— Вы его знаете? — спросила Катриона.

Савельев даже нимфеткой ее не назвал.

— Как не знать? Это мой оператор, Тхоржевский. Что такое? Что за муха его укусила? Может, его повесили? Может, его убили? Как он там оказался? Так петлю можно закинуть только с лодки. А лодки-то нет.

— Да запросто, — отвечала Катриона, — на дерево залезть, по сучку пройти, элементарно.

— У вас галлюцинация, Савельев, — тихо промолвила Потоцкая. — Уж я-то вижу прекрасно, кто это. Это мой первый муж. Он всегда, ежели сцену ревности закатывал, грозился удавиться.

— Ляля, перестаньте кокетничать, наденьте, наконец, очки. И увидите: это мой оператор.

— Вон ваш удавленник идет, — сказала Катриона.

На песчаной полосе за островом возникли милиционеры, помреж, Тхоржевский, хозяева дачи над обрывом, Рыжик с двумя приятелями.

— Теперь-то вы видите, что это вылитый Есенин?

— Я вижу, что это Никитин.

— Ляля, — спросил, закуривая, приободрившийся Савельев, — кто был ваш первый муж?

Потоцкая утирала слезы махровым полотенцем.

— Я ему изменяла, — всхлипывала она. — И он это знал, знал, знал…

— Это я его первый увидел! — сказал Рыжик. — Это я его нашел!

Вода замерла, застыла, пруд уподобился хранящему коды условных отсветов и отражений зеркалу, в чьей ртутной амальгаме отражался вниз головою удавленник; и сколько бы обликов ни менял он, отражение оставалось неизменным, настоящим и даже более того: верным правде жизни.

— Вельтман, вы немец или еврей?

— Я русский.

— С такой фамилией?

— Ну, женились, женились на русских женщинах, одна фамилия в итоге и осталась.

— А изначально-то, изначально кто был? Кто был первый Вельтман, женившийся на русской бабе?

— Почему бабе? Может, даме, — молвил Нечипоренко, закусывая огурцом.

— Что вы, Савельев, к нему пристали? — спросил Урусов лениво. — Вечная история. Как с пьяных глаз, так непременно о евреях. Шовинизм, если хотите знать, антисемитизм, если угодно, — одно из проявлений алкоголизма. Входит в синдром. Давно англичане исследованиями доказали.

— Ну, это вы хватили, — сказал Вельтман. — Среди нацистов полно было непьющих и ведущих здоровый образ жизни.