Анна Кэмпион - В блаженном угаре

— Сюда посторонним вход воспрещен, — ласково говорю я.

Тим пытается рассмотреть, что там за моей спиной:

— Как она, ничего?

— Она спит.

— Нормалек.

Подходит Ивонна, в руке у нее лоточек с круассанами, затянутый целлофаном.

— Ну, входи, — говорит она Тиму и чуть его подталкивает.

— Он не хочет нас впускать.

Она от растерянности приоткрывает розовые губки.

— Но мы ей все-таки не чужие.

Лоточек с круассанами упирается в мою грудь: Ивонна настроена решительно.

— Или вы так не считаете?

Именно, черт возьми, попала в самую точку. Она старается прошмыгнуть сбоку, Тим, естественно, намерен проделать тот же маневр. Как я могу им помешать?

— О чем речь! Все великолепно, в конце концов, это ваш дом…

— Ну не надо, — мурлычет Ивонна, когда мы уже сидим за столом, — не надо на нас сердиться, какой же вы чудак.

Она кокетливо грозит мне пальчиком и продолжает мазать круассаны маслом. Один съедает Тим. Я, похрумкивая, уплетаю второй.

— Боже, какой у вас тут беспорядок.

— Вот спасибо, Ивонна. А я-то старался, мыл полы.

— Гмм, правда? Гмм. А где же Рути?

Говорю, что до сих пор не проснулась, они в унисон изумляются: «О-о!»

Тима интересует, признала ли она, что все они там — «просто прикалываются»?

Я смотрю на него, слегка прищурившись, но сам он смотрит куда-то в сторону, есть у него такая милая привычка.

— Вы понимаете, что эти люди искренне веруют?

Да, да, это ему ясно, он имел в виду только главарей сект.

— Вы понимаете, что между ними есть некоторая разница?

Да, да, конечно, он понимает.

— А сеструха-то моя что? В каких она чувствах?

— Чувства немного взыграли, — говорю я и ощущаю, как у меня подергивается щека.

Пока Ивонна разливает чай, Тим напряженно обдумывает то, что я сказал. Она протягивает мне чашку, я обхватываю ее пальцами, но отдергиваю руку — чертовски горячая, и прошу Ивонну поставить ее на скамеечку.

Тим, даже не охнув, берет у нее свою, ну просто настоящий мачо! Он сообщает мне, что попозже они заедут, с сеструхой Йани, они хотят отвезти Рут в одно местечко.

— Там у них сегодня будет классная тусовка. Поехали.

— НЕТ.

— Чего?

— Я сказал, нет. Никаких тусовок, она и так очень взбудоражена и… уязвима.

— Но почему бы ей все-таки не поехать?

— Как почему? Потому что вы должны оберегать ее покой… что такое, в чем дело? — Я вижу, как у Ивонны округлились глаза, вдруг упершиеся во что-то за моей спиной. Ч-черт, Рут… Неужели голая? Оборачиваюсь — она стоит в дверях спальни, закутана в полотенце.

— Мне хочется поехать, — говорит она. — Я думаю, это пойдет мне на пользу.

Мы, раскрыв рты, смотрим, как она, помахав Тиму (меня будто не замечает), возвращается в спальню.

— Но там будет прикольно, повеселится хоть. — Тим пожимает плечами.

Ивонна гладит меня по руке, уговаривая:

— Рут нужны и положительные эмоции, какие-то желания, иначе она опять уедет в свою Индию. Каждому из нас необходимо время от времени расслабляться, так все медики говорят, что стресс — убивает. Но люди не желают этого понимать, а чтобы справиться со стрессом, нужны эндорфины, вот. И вообще, на первом месте должен быть человек, а не работа, — работа она и есть работа.

Она внимательно на меня смотрит:

— А вам нужно что-то увлажняющее. У вас есть мыло для лица? Специальное?

— Нет.

— Что ж вы так. А вот у Тима есть, правда, Тимми?

— Правда.

Она лукаво мне подмигивает, убирая со стола пустой лоточек.

— Ну, до свидания, пока.

Я возвращаюсь в дом и еще раз умываюсь. Значит, Рут собирается куда-то ехать, и я ничего не могу поделать. Я переспал с ней и теперь должен быть тише воды, ниже травы, она только что могла меня заложить, но не сделала этого — пожалела. Нам надо поговорить начистоту, я должен попросить прощения и… и… и то, и се, и пятое, и десятое… залпом допиваю остывший чай. Ладно, успею, времени полно, почти целый день впереди…

За все двадцать три года работы я ни разу не позволял себе такого — переспать с клиенткой. Не то чтобы вообще, но никогда — во время работы. После — да, бывало. Четыре раза, пять, если считать Кэрол, которая до сих пор имеет статус «старой любви», но, в сущности, это ни к чему не обязывает… Ну, ты, трепло, хватит строить из себя праведника. Верно. Если быть до конца честным, я не раскаиваюсь, абсолютно.

Стучусь. В ответ — молчок.

— Рут?

— Ну что?

— Можно войти?

— Нельзя.

— Извини, но нам нужно поговорить.

Вхожу. Окно открыто. Она одевается, сидя на кровати. Рядом лежит расческа, и я вдруг остро ощущаю, как Рут еще молода, и это сейчас — важнее всего. Сажусь на краешек постели, как можно дальше и как можно осторожней… Какие мы нынче сосредоточенные, нет, не могу я спокойно видеть это сердитое личико… меня снова к ней тянет.