Адам Торп - Правила перспективы

— Если вы убьете меня, — сказал герр Хоффер почему-то детским голосом, — вам никогда не найти Ван Гога.

— Он же в подвале. Вы сами сказали.

— Я его спрятал так, что вы никогда не найдете.

— Неужели?

— Да.

Герр Хоффер отчетливо осознал, что его жизнь висит на волоске — вернее, вот на этом самом коротком слове: «Да». Все остальные слова занимали слишком много пространства и времени.

— Вы его спрятали?

— Да, — повторил герр Хоффер.

— В подвале?

— Да. Без меня вам его не найти. Вы даже вход в подвал не отыщете. А если и наткнетесь на вход, картину все равно не найдете.

— Вы хотите сказать, там заперто, и у вас единственный ключ?

— Я хочу сказать, что я спрятал картину в месте, о котором знаю только я, потому что я один ее прятал. Картину.

— Вы покажете ее мне.

— Только если после этого вы оставите ее на месте.

Герр Хоффер улыбнулся, как идиот. Он победил. Его не убьют, по крайней мере сейчас. Кстати, удивительно, но ему совсем не было страшно. Прямо-таки противоестественно. Он даже мог шутить. А если его голос звучал по-детски, он не виноват. Непосредственная реакция неподконтрольна разуму.

Ему удалось даже представить себе, как пули проходят сквозь него, оставляя его невредимым. Как стрелы, которыми боги стреляли в Бальдра в Асгарде — все только смеялись, когда они отскакивали от бога солнечного света.

— Я рад, что сегодня вы не остались дома, герр Хоффер, — сказал Бендель. — С прелестными дочурками и очень покладистой женой.

— Спасибо. Послушайте, давайте…

— Что?

— Ничего. Что, если я откажусь вам помочь?

Бендель провел рукой по внезапно побелевшему лицу.

— Важно то, — сказал он, не ответив на вопрос, — что у нас очень мало времени.

— Я думал, мы друзья. Я думал, на свете существует доверие.

— Я тоже, — ответил Бендель. — Вот почему, герр Хоффер, я так в вас разочарован. Господи, я всего лишь хочу на него посмотреть, — добавил он после паузы.

Женщина остановилась перед большим полуразрушенным многоквартирным домом. Вокруг царили мерзость запустения и разруха. Мрак и тишина. Казалось, жизнь ушла отсюда столетие назад, и время довершило то, что не успели разрушить люди. Кучка штатских, в основном женщины с детьми и стариками, куда-то медленно брела, словно движимая какой-то тайной целью — ничего другого у них уже не осталось. Слабые отблески догоравшего пожара высвечивали их горестные, высеченные из дерева лица.

Ничего более печального Перри видеть еще не доводилось — по крайней мере, со вчерашнего дня. Грусть, как и боль, существует только здесь и сейчас. И с каждым разом она становится все глубже и глубже. Когда она достигнет дна, ты умрешь.

Видимо, дети этой самой фрау Хоффнунг или Хоффман здесь, догадался Перри. Он остановился, сдвинул на затылок каску и почесал запаршивевший потный лоб. Она схватила его за руку и, указывая на дом, затараторила по-немецки.

Да, так и есть.

Беда в том, что дом-то почти разрушен.

Целая куча кирпичей высыпалась на улицу из парадного входа. Обломки завалили лестницу и холл — точно дом выблевывал собственные внутренности. Перри достаточно знал по-немецки, чтобы понять: meine Kinder — мои дети. Он даже знал, что посвященный мертвым детям гимн Малера называется "Kindertod", [32] "Смерть детей" (нем.) . или как-то похоже.

Как все сошлось.

Ему нравился Малер — и нравился свинг и джаз. Его увлекали самые разнообразные вещи. Ему бы пожить подольше, чтобы успеть сплести из этих увлечений нечто значительное, именуемое Жизнью с большой буквы. Глупо лезть в аварийное здание, искать мертвых детей обезумевшей немки. Свернутое в трубочку полотно — его богатство — при нем, война вот-вот кончится, его, быть может, и не убьют, и он вернется домой и проживет интересную, счастливую, удачную Жизнь, вдалеке от всех трагедий Старого Света. Он будет рассказывать внукам, как сражался со злом и помогал добру, повторяя дрожащим старческим голосом: "Да, ребятки, смерть была совсем рядом, но я еще хоть куда". Он хочет писать картины — настоящие картины. Он достоин большего, чем тупая должность коммерческого агента, иллюстратора-халтурщика, единственная мечта которого смотаться в августе на недельку в глухомань и порыбачить. Он не допустит, чтобы его жизнь свелась к приобретению бытовых приборов и сухого корма для собаки. Свелась к Морин за гладильной доской.

Но женщина, у которой слезы текли по щекам и капали с носа и подбородка — словно шел проливной дождь, умоляюще тянула его за руку.