В. Коваленко - Внук кавалергарда

Маленькие корни были какими-то гуттаперчевыми. Они намертво вцепились в мои сапоги. Я отбросил спиннинг и стал в растущей панике барахтаться по грудь в воде. Вытаскивая одну ногу, я отталкивался ею и снова попадал в западню. Сколько времени я рвался за свою жизнь, не могу сказать. Мне кажется, это была целая вечность, а может, одно мгновение. Но каким-то чудом я все же вырвался из смертельного плена. Я выполз на берег и упал, обессиленный, возле винтовки.

Наступали северные сумерки, и майский холодный ветер заставил меня, продрогшего, подняться с земли и побежать в сторону трассы. Там, спрятавшись за какую-то сваленную будку при повороте к озеру или к поганому болоту, я, сжавшись в комочек от холода, дрожал, дожидаясь братишку.

«Спасибо, побыл на природе, она меня чуть не сожрала», — думал я, стуча от холода зубами и проклиная все на свете.

До меня только сейчас дошел весь ужасный смысл произошедшего со мной. Только сейчас ко мне пришел весь мудрый смысл слов, сказанных соседом в Перми: «Погано в этой жизни быть одному».

«Кто бы меня искал в этой глуши? Кому бы я был нужен? Утонул я или не утонул? Какая разница!» — черные мысли заслуженно гнездились во мне.

Разрезая сумрак фарами, летел по безлюдной трассе КрАЗ.

Я узнал его по гулу мотора и радостно заулыбался: «братишка».

Вовка свернул к озеру и там долго сигналил, затем раздались выстрелы из ружья. Он искал меня. Я же, оцепеневший от холода, охрипше кричал в темноту:

— Я здесь, я здесь. Но он не слышал.

Затем машина развернулась и на бешеной скорости пошла к трассе. Я выскочил на свет фар и радостно замахал руками. КрАЗ резко остановился, из него не вышел, а выпал Вовка. Он упал на колени и, закрыв лицо руками, горько зарыдал, судорожно говоря:

— Я думал, ты утонул. Поехал за людьми, чтобы искать…

Мы, обнявшись, стояли на коленях и счастливо плакали. Нам обоим было очень хорошо. Хорошо оттого, что мы были братья. Что рядом есть человек, который думает о тебе. И ты не одинок на этом свете. Нет, не одинок. А это — главное счастье человека.

Потом, когда ехали в теплой машине, братишка, повернувшись ко мне заплаканным лицом, с улыбкой сказал:

— Чтоб я тебя еще на рыбалку звал! Сиди лучше дома, — и рассмеялся.

Со мной по соседству жили два брата — оторвяги, голубятники Лилявины. Я долго не буду утомлять вас рассказом о бесшабашности братьев, скажу только одно: воришки они были несусветные. И волтузились между собой зачастую безо всякой причины.

И вот однажды поутру я отправился через дыру в заборе к ним в гости. Братья мирно катались по двору на велосипеде. Вернее, крутил педали Колька, а Валера бежал рядом, держась рукой за багажник, и неистово, в восторге орал галиматью. Завидев меня, Колька остановил велосипед и радушно ощерился:

— Здорово, хохленок! Хочешь прокатиться? — предложил он великодушно, не переставая щериться.

Я охотно согласился.

— Держись крепче, хохленок, — горлопанил он, от пуская велосипед со мной, находившимся под его рамой, в свободное передвижение. Не проехал я и трех метров, как не очень симпатично навернулся. Было очень больно, но я великомучеником сдерживал слезы перед мальчишками. Валерка, глядя на меня, визжал, захлебываясь. Колька отпустил ему увесистую оплеушину, а мне же сказал, оскалив зубы в улыбке:

— Ты попроси своего отца купить тебе ишака с педалями, вот на нем и учись кататься.

Целую неделю я донимал отца своей мечтой. Я ходил за ним по пятам и все канючил:

— Пап, ну купи мне лисапед, я буду на нем кататься. Вон даже у Лилявиных есть лисапед, а у меня нету.

Отец отмахивался от меня, как от назойливой мухи, и гудел:

— Наверняка, Лилявины сперли его у кого-нибудь. А ты мал еще для велосипеда.

Но отец просчитался в своем упрямстве, он, по-видимому, забыл, что у меня есть бабушка. Бабушка была самой главной в нашей семье, ее слово было заключительным. Она никогда не кричала, не повышала голос, как мне кажется, она не умела этого делать по своей природе. Это была маленькая, тихая и очень опрятная старушка. Разговаривая с собеседником, она всегда прямо смотрела ему в глаза своими белесыми от старости глазами. Она была очень доброй. Все соседи ее звали «мудрая хохлушка».

Тогда я стал наседать на покладистый характер моей бабушки. Я стал рисовать ей картину, каким я стану послушным и хорошим, когда у меня будет велосипед. Видно, я уговорил ее, потому что однажды, погладив меня по голове, она убедительно сказала: