В. Коваленко - Внук кавалергарда

— А ты не знаешь? — удивился следователь. — Один труп и двое раненых. Один из пистолета, второй ножом. Но на всех есть розыскные данные по области. Так что у тебя была необходимая самооборона.

— А тот, что косил под врача, где он? — с тревогой спросил Николай.

— Его первым повязали, — хмыкнул опер.

— Значит, моей матушке больше не угрожает расправа.

— Нет! — твердо заявил майор. — Все кончилось, и слава Богу. — Он пожал руку на прощание: — Бывай, десантура. — И резко свистнул молоденькому лейтенанту:

— Давай отправляйтесь, я следом.

Подошла медсестра и предложила перевязку Николаю.

Затаившаяся в ночи степь оживала. Как серебристые волны, кипела под ветерком ковыль-трава, пересвистывались настороженно суслики, и парил коршун в рассветной вышине.

Николай вытащил Никитку из салона машины и сказал:

— Ну, молодец, Никитушка, попрощайся с родной степью года на три. Раньше не сможем приехать.

— А пащему? — хлопая глазами, спросил Никита.

— Служба, сын, служба нас задержит, — вытер щеку мальчишки Николай. — Вырастешь, сам узнаешь, что такое быть служивым человеком.

— А энто што у тепя, пап? — с любопытством спросил Никитка, указывая пальчиком на ордена на груди отца.

— Это отметки его больших драк, — крикнула из «Жигулей» Машенька, — лезет, куда не надо, а потом получает дырки на теле и эти железки на грудь. И еще гордится.

Николай присел перед мальчишкой на корточки и, поправляя на нем фуражечку сказал:

— А ты очень смелый казачок, как кинулся заступаться за мамку когда ее плохой дяденька толкнул. Испугался, должно быть?

Никитушка поковырялся в ухе и, сморщившись, закивал головой. Ему были неприятны эти воспоминания.

— А бауски посиму с нами не поехали?

— Бабушки поедут на зиму в Санкт-Петербург, а на лето будут приезжать сюда, в деревню, а к нам они не захотели ехать, — ответила Никитке Маша и тут же добавила нетерпеливо: — садитесь живее, пора уже ехать на станцию. Скоро поезд придет.

— В Сызрань бы заехать, да этот баламут забыл адрес дать, — крякнул, сажая Никиту на колени, Николай. — Поехали, Петро, — сказал он водителю «Жигулей», и машина плавно тронулась по степной дороге. Лишь серебристый ковыль неустанно махал им вслед своими ластистыми метелками, словно шептал им добрые слова на дальнюю дорогу.

Комбат Кехоев высок и смугл. Тонкий с кавказской горбинкой нос и иссиня-черная подкова казачьих усов делают его еще мальчишеское лицо картинно-мужественным. Хрупкость молодого тела обманчива, как первый лед, на самом деле он силен и ловок, как испанский тореадор. Солдаты его батальона не раз убеждались в этом, дойдя с врагом до рукопашной. Осторожность, равная звериной чуткости, ставит его на равных с опытными командирами. При всех своих удивительных способностях одна беда, одна бередящая рана у комбата — возраст. Ни роскошные усы; ни деланый бас не могут скрыть его яркой молодости, как не может булыжная мостовая заглушить роста весенней, рвущейся к солнцу травы.

Новоназначенный командир дивизии, объезжая с проверкой свое боевое хозяйство, заглянул и в прославленный батальон Кехоева. Встретившись в траншее с майором, в удивлении генеральскую папаху на затылок сбил:

— Да сколько ж вам лет, батенька? — спросил, перекидывая взгляд с панциря орденов на груди лихого комбата на его юное лицо.

— Двадцать один, — залившись краской смущения, ответил майор.

— Ба-а, — восторгнулся комдив, — с такой прытью вы, батенька, как пить дать, к сорока годам в маршалы сиганете.

— Да уж война к концу, — ревниво вставил адъютант генерала, но, поняв, что сморозил глупость, виновато потупил глаза.

Генерал окинул адъютанта ледяным взглядом:

— Умной голове офицера и его храброму сердцу мирная жизнь никогда не была помехой для карьеры. Так, комиссар? — повернул он голову к седому тучному полковнику.

Тот соглашательски кивнул головой и, заикаясь от недавней контузии, скорее пропел, чем проговорил:

— Б-будь в-в н-начале в-войны у меня такие д-джигиты, я бы с п-полком задницей в В-волгу не п-плюхнулся, — и, откашлявшись в кулак, почти нормальным голосом ровно заключил: