В. Коваленко - Внук кавалергарда

Поднялся Бикеша и, словно провинившийся школьник, обескураженно руки за спину спрятал.

— Фу, зазнался, — дыхнул в затылок парень. — Кралю, вишь, ему засватали: и глаз разбит, и ноги разные — га-га.

Нина тоже хохотнула.

— Счастливчик ты, Бикеша, не зря у тебя две макушки, — и шепотом парню: — А если бы я была слепая, то меня бы ему отдали, — и, не скрывая омерзения, вздрогнула, — бр-р…

Поднял Бикеша глаза. Первый раз. Слезой, как лаком, покрытые.

Пошевелил безмолвно губами и пошел прочь, пьяно пошатываясь.

— У, паук! — бросил ему в горб парень.

Не слышал Бикеша, как озлобленно зарычал пес. Лист был разогнут, и теперь ничем не напоминал былое окошко. Только сквозь неплотно пригнанный лист лился вечерний луч на сено, на тулуп, на вздрагивающие плечи Бикеши.

А утром его на сеновале не было. Кинулись братья в степь, обшарили бреднями мелкую, с холодной вязкой тиной, речку Логну, а Бикешу не нашли. Бикеша пропал. Вечерами, когда в соседнем палисаднике звучала гитара и слышался смех, холодную осеннюю ночь разрывал тоскующий собачий вой.

Все началось с механика душ человеческих Федора Михайловича Достоевского. А если точнее, его романа «Преступление и наказание». Пришла пора, и загрузили наши умы и сердца этим бессмертным шедевром. Учительница прямо так и сказала:

— Впитайте в себя Достоевского, и вся низость прошлой жизни пред вами откроется, как на ладони.

Но кто мог подумать, что сюжет романа так захватит Гены Заплетина душу. Гена Заплетин по природе меланхолик, а по жизни великий экспериментатор. Мы все удивлялись, что он так присох к Достоевскому. Учительницу дурацкими вопросами заколебал. Дело в том, что Федор Михайлович в нашем классе не в большом почете был. Потому что мы ни фига не понимали его заумной философии. И еще оттого, что в нашем классе прорва двоечников водилась. Хорошистов было раз-два и обчелся. Не то чтобы мы были напропалую тупыми, просто нам учиться не хотелось. Но, как говорится, ученье свет, а неученых тьма. Вот мы ко второй категории учеников и относились. Однако таких мудреных вещей, что настрочил Достоевский, мы ни в зуб ногой, не понимали. За исключением, видно, Гены. Он просто достал училку своим дурацким любопытством.

— А с кого Федор Михайлович писал образ главного героя?

— Неужели человеческие чувства не смогли победить в нем звериные?

И так далее, и тому подобное, до бесконечности. Только не прошло и двух дней, как однажды, видим, приводят Гену в школу участковый милиционер и с ним толстенькая тетка, заведующая продуктовым магазином, и в таком эскорте шасть в кабинет директора школы.

Городок Сорочинск маленький, на одном конце чихнешь, на другом слышно, и все, что Гена натворил, само собой мы бы узнали вечером. Из кабинета директора они в сопровождении училки и самого директора важной толпой направились в наш класс.

Гена, высокого роста, а тут скукожился до полутора метров, голову в плечи вобрал, как черепаха. Ну, вошли они скопом и принялись Заплетина по всем параметрам чехвостить. Он стоит возле доски и пуговицу у пиджачочка нервно накручивает. А завмаг ему паскудно хрюкает:

— Мол, такой-сякой, зачем украл в магазине самообслуживания четыре пачки печенья?

— И что тебя толкнуло на этот воровской проступок? — рявкнул директор.

Гена еще сильнее вдавился в себя и еле слышно буркнул:

— Произведение Достоевского.

— Как это так? — опешила училка.

— Ну, я решил, как герой Достоевского, себя испытать, способен ли на подобный поступок, — замямлил Гена, виновато потупив глаза в пол.

— Ты что, дурак? — взвилась завмаг. — Достоевский умные книги писал, за них даже на каторге сидел, а он видишь ли чего удумал, обвинять Достоевского, о-о-о, шалопут, — выкрикнула она визгливо, и отпустив леща по загривку Заплетина, плюнула ему под ноги и вышла из класса.

Гена с того дня стал для всех нас железным испытателем по литературе. В большой почет вошел человек. С ним уже училка осторожно разговаривала, знала, что в его голове всякая причуда может статься.

А тут буквально через пару дней Заплетин пропал. В школу прибежала мать, вся в слезах, с одним вопросом: не знаем ли мы, где ее Гена. И поведала нам рядовую историю, взял, мол, Гена авоську с бельем, веник березовый, полтинник денег и отправился в баню. И с того часа о нем ни слуху ни духу, как в воду канул. Ревела белугой заплетинская матушка, только волосы на себе не рвала.