Но вот на кого-то накатило. Он цепляется за куртку товарища и ударяет его по шее. Кричит:
— Камни! Камни!
Подходит третий, пытается разнять. Завязывается перебранка. Уже не разобрать, кто первый начал. Буран ходит по кругу. Так им кажется. Они в центре. Была бы возможность поставить палатку, они забрались бы в нее, залезли с головой в спальный мешок, и пусть заносит снегом. Так и умерли бы, тешась последней благой ложью: «Нас здесь нет».
Но они здесь. Они продолжают пробиваться вперед. Сзади доносятся слабые окрики, точно легкие удары плетью. Кто-то заставил их идти в затылок друг другу. Сам идет замыкающим и покрикивает. Похоже, здесь меньше трещин. Уже давно никто не проваливался. Замыкающий — кто бы это мог быть? — кричит, чертыхается, взывает к всевышнему, умоляет их не поддаваться. Или им это чудится? И на самом деле звучит короткий, жесткий военный приказ: «Вперед — не то расстрел».
Это длится двенадцать часов.
Внезапно буран стихает.
Скотт:
— Придется срезать паек.
Ему бы сказать: «Увеличим паек». Как пришелся бы кстати сейчас такой стимул. Но чтобы порадовать людей таким распоряжением, необходима одна предпосылка: достаточный запас продуктов. А его нет. Продуктов осталось всего на один раз поесть. Срезать паек — хватит на два раза.
А потому — твердая, короткая, беспощадная команда. Когда они и без того еле ноги волочат. Срезать паек. Не обольщайтесь. Будем держаться. На урезанном пайке, пока не найдем склад.
Он должен быть где-то здесь?
Они помечали его красным флажком на шесте? Все остановились, всматриваются. Ложные крики: «Склад!..» Ложная радость — и тайное подозрение: кричащий знал, что никакого склада еще нет, хотел нарочно помучить их обманной надеждой. Они знают, что это не так. Но все равно думают по-прежнему. Сопротивляемости пришел конец, и верх берут затаенные темные страсти.
Зоркий Бауэрс:
— Склад!
Стало быть, спасены — опять, на какой-то срок. Три часа уходит на то, чтобы добраться до склада. Еще час на установку палатки.
Они раскапывают провиант и керосин. Лежа в спальных мешках, пытаются снять мокрую одежду, чтобы хоть немного подсушить ее остатками собственного тепла, а снаружи снова разыгрывается буран. Начальник экспедиции говорит:
— Не провести ли мне короткий молебен?
Но руки его совсем окоченели. Пальцы не слушаются, он не может сплести их для молитвы. Один мизинец торчит особняком. Не желает прижиматься к другим пальцам. Сидя в сером свете внутри палатки, он рассматривает свои руки. Они изранены бураном и снегом, ветром и морозом. Волдыри, гнойные язвочки. Он не заметил их, когда ел?
Молебна не будет.
Внезапный крик Бауэрса:
— Керосина слишком мало!
Заправляя примус, он встряхнул бидон, но керосин как будто загустел от мороза. Бауэрса что-то насторожило, но голова слишком туго соображала. Он встряхнул еще раз. И понял, в чем дело, однако прогнал эту мысль как немыслимую.
Как же это… до людей сотни миль… кто-то проехал здесь на обратном пути?.. Они поместили бидон тут, на складе, когда шли на юг, количество керосина было тщательно измерено, и вот теперь его слишком мало. Бауэрс уже уверен в этом. Он выбирается из спального мешка.
Находит бидон, снова встряхивает. И бьет себя кулаком по голове.
Эванс глядит на него туманными глазами и злорадно смеется.
Скотт — резко, отрывисто:
— Держать себя в руках!
Проверяет бидон. Откладывает его в сторону, смотрит на Уилсона, хотя понимает, что и тот не может знать ответа.
Говорит:
— Мы констатируем, что количество керосина сократилось. Я отмечу это в своей ежедневной сводке. Может статься, — добавляет он спокойно, — что мы будем вынуждены несколько урезать пайки. Может быть, в дальнейшем стоит есть пеммикан, не оттаивая его?
Ночью Эванс принимается ползать по палатке. Правда, места для этого занятия маловато. Но он карабкается через соседей, отодвигает мешающие колени, садится на чей-то живот и разражается коротким, негромким, мрачным смешком. Скотт и Уилсон вылезли из спальных мешков. Погода вроде бы налаживается. Они тихо разговаривают с Эвансом, чтобы успокоить его. Уилсон предлагает спеть ему что-нибудь.
Эванс кивает.
И собиратель антарктических камней, возвращающийся из похода, человек, не знающий сердитых слов, начинает петь. Когда-то у него был не сильный, но приятный голос. Теперь от его певческих способностей мало что осталось. Он держит больного за руку; остальные тоже проснулись и слушают. Песенка короткая. Он повторяет ее снова и снова.
Читать дальше