Джон Уэйн - Зима в горах

— Идемте, — сказал он Дженни. Они захлопнули калитку, наугад спустились по невидимой тропинке и разыскали свою малолитражку, терпеливо их поджидавшую под тяжелой шапкой наметенного на крышу снега.

— О господи, — неожиданно вздохнула Дженни. — После такого дня, да еще застрять в горах — я бы просто умерла, умерла бы с тоски по теплу, крову, постели.

— Вы не застрянете в горах, — сказал Роджер. — И не умрете. Вы будете жить.

Она отперла дверцу машины и протянула ему ключи. Все было понятно без объяснений: повести машину должен был он. Дженни отдавала себя в его власть.

Роджер завел мотор, включил передачу и стал осторожно отпускать сцепление. Маленькие толстые колесики мгновенно начали вращаться и буксовать.

— Нам, пожалуй, никуда на ней не добраться, — сказала Дженни.

— Ничего. Проедем, сколько она вытянет.

Весь мир вокруг был бел и влажен. Снежные хлопья сыпались так густо, перегоняя друг друга, что уже, казалось, невозможно было отличить, где под этим пушистым, неулежавшимся покровом земля и где небо за пеленой огромных крутящихся хлопьев.

— Вон поехали ваши приятели, — сказала Дженни. Какая-то темная грохочущая масса с включенными фарами спускалась с горы слева от них по другой дороге.

— Будем надеяться, что они доберутся куда надо, — рассеянно ответил Роджер, пробиваясь на идущей юзом, буксующей машине сквозь рыхлый снег. Они продвигались вперед, но медленно, тяжело, словно в жидкой среде, и машина, казалось, была не машина, а лодка и плохо слушалась руля.

— Здесь нет глубоких кюветов? — спросила Дженни, вглядываясь в крутящийся, взвихренный мрак.

— Думаю, что нет. Иначе мы бы уже давно свалились в один из них.

Временами им казалось, что дальше их машина не поплывет; но вот где-то сбоку проступили наконец очертания часовни, и Роджер, свернув с дороги, поставил малолитражку у обочины.

— Здесь ей ничего не сделается, — сказал он. — Во всяком случае, пока дорогу не расчистят, никакого движения здесь не будет.

Они вышли из машины. Хоровод вальсирующих снежинок заглушал все звуки, и обе дверцы захлопнулись одна за другой почти неслышно. А минуту спустя Роджер вместе с Дженни уже стоял перед дверью часовни и шарил по карманам, ища ключ.

— Нашел. Входите.

Она послушно шагнула через порог. Ну вот, наконец-то он благополучно доставил ее сюда, в свое логово. Но он еще не мог по-настоящему прочувствовать это: слишком много событий произошло, слишком многое должно было произойти. Пока это была лишь интерлюдия, всего лишь интерлюдия.

— Обождите, — он включил свет. — Ну, теперь располагайтесь. А я разожгу печурку.

Он был рад необходимости заняться этим прозаическим делом. Он выгреб золу, насыпал свежих „орешков“ и выпрямился, торжествующий, удовлетворенный.

— Сейчас разгорится, — сказал он, притворяя дверцы и открывая поддувало, — минут через пять будет совсем славно.

— Я знаю. У моей матери такая же печурка.

— А теперь, — сказал он, расстегивая пальто, — выпьем чаю?

Она покачала головой.

— Два раза за вечер и в такой поздний час — это чересчур. Я не сомкну глаз…

Она умолкла на полуслове. На мгновение лицо у нее стало растерянным, смущенным, но почти тут же оба расхохотались. Роджер расхохотался от души, как, впрочем, и Дженни. Невольно сорвавшиеся с языка слова так исчерпывающе, так точно охарактеризовали ее внутреннее состояние. Собираясь в первый раз лечь в постель с человеком, который мог (допустим, как никак, что мог) коренным образом изменить все в ее судьбе, она прежде всего хотела выспаться. Они совершили вдвоем такую большую поездку, так много было сказано и передумано, так много увидено и услышано и так много пережито, что все это оттеснило любовь на задний план. Вернее, сейчас любовь для нее означала совсем иное — быть вместе, помогать, утешать. Страсть была из мира других измерений.

— Я рад, что вы так настроены, — сказал Роджер.

— Как — так?

— Не эмоционально. Обыденно. Эта ночь для вас такая же, как всякая другая, — завершающая долгий утомительный день и сулящая сон. Я рад, потому что и сам настроен так же.

Она не поняла: ей почудилась в его голосе ирония.

— Мне очень совестно… — пробормотала она.

— Напрасно.

Она присела на кушетку фрейлейн и поглядела на него сквозь стекла своих очков.

— Я очень устала, Роджер. Я едва стою на ногах.

— Так не стойте, — сказал он. — Если вам хочется отдыхать, отдыхайте.

— Вы разочарованы?