Ромен Гари - Европа

— Я снова вас послушалась, — сказала Мальвина. — Вы оторвали меня от дела, надо было свести кое-какие счеты… Но я не могу отказать вам. Зачем я вам нужна?

Сен-Жермен вынул платок и промокнул лоб.

— Я хотел попросить вас положить конец тому, что вы называете «кое-какие счеты», — сказал он. — Вы обрушили свой гнев на человека, оказавшего мне огромную услугу. Как вам известно — или, может быть, неизвестно, — я намерен на некоторое время обосноваться в двадцатом веке, чтобы сделать кое-какие наблюдения и собрать научные сведения, которые затем, по возвращении, будут бесценным подспорьем в осуществлении моих возможностей. Поэтому я решил устроиться торговцем картинами в тысяча девятьсот семьдесят втором году на улице Фобур-Сент-Оноре. Ваш друг предоставил мне информацию, которая позволит мне нажить колоссальное состояние, а за счет него я смогу оплачивать работу своих шпионов в научных кругах. Короче говоря, еще никто не обвинял меня в неблагодарности, и, предвидя, до чего вы можете дойти в жажде мщения, я прошу вас прекратить свои махинации. Оставьте моего друга в покое. В противном случае я обращусь сами знаете к кому. Я вас предупредил. Теперь вы можете уйти: я знаю, что состояние, в которое вы погрузились с помощью вашего супруга — если его можно так назвать, — не может долго продолжаться, не причиняя вреда нервной системе.

— Мой дорогой друг, я не обязана подчиняться вашим приказам, — сказала Мальвина. — Конечно, в Высшей Иерархии ваше место гораздо значительнее моего, и я всегда вас слушалась, когда речь шла об общих интересах. Но вы же прекрасно знаете, что в делах личного порядка розенкрейцеры не подчиняются друг другу. Считайте, что это мой ответ.

Сен-Жермен достал табакерку и взял понюшку, чтобы успокоить дрожь в пальцах.

— Красавица моя, — сказал он несколько вульгарно, — я действительно вмешиваюсь в ваши дела, заступаясь за своего друга. Но, с одной стороны, я вовсе не злоупотребляю своей властью, ибо ничего не требую, но очень вежливо прошу…

— Вы заставили меня приехать сюда, а это именно приказ, и приказ, отданный для обсуждения моего личного дела, — сказала Мальвина.

— …а с другой стороны, если речь идет о моем друге, то в не меньшей, и даже в большей степени это касается вашей дочери. Вы играете ее здоровьем и даже ее жизнью…

— Прошу вас объясниться, — сказала Мальвина.

Граф Сен-Жермен поднес к глазам лорнет.

— Говорите тише, на нас смотрят… Вы недооцениваете мой талант угадывать. Я знаю, что вы задумали, и вижу, как это отразится на вашей дочери, очень хорошо вижу, а вы, моя дорогая, не обладая даром предвидения, не имеете об этом ни малейшего представления. В том случае, если вы откажетесь подчиниться — не приказу, нет — но отеческому совету, я вынужден буду вмешаться лично…

Глаза Мальвины метали молнии, голос стал крикливым, и Сен-Жермен сразу вспомнил, что взял ее из публичного дома.

— Там, откуда я пришла, была такая песенка, про кастрированных котов, которые дают друг другу советы в любовных делах. Не знаю, какого зелья вам недостает, может быть, вы приберегаете его силу для других, но всем нам известно, что любовного зелья вы не пробовали никогда, что удерживает вас от ошибок и, без сомнения, объясняет, почему наши мэтры так вам доверяют. Я любила этого человека — должна ли я признаться, что люблю его до сих пор? — до умопомрачения, как никто на свете… Вы напрасно себя побеспокоили.

Она исчезла. Сен-Жермен, внимательно посмотрев по сторонам, быстро произнес несколько фраз. Ему ответили, что ни в коем случае нельзя нарушать порядок вещей из-за такой мелочи, самых банальных человеческих проблем. Конечно, у него есть полная возможность участвовать в них от своего имени, потому что Власти предоставляют свободу в решении личных вопросов тем, кто так хорошо им служит. Появился лакей с подносом, уставленным закусками. Сен-Жермен, который никогда ничего не ел при посторонних, жестом отослал его, но карлик Гастанбид набросился на еду с истинно средневековой невоспитанностью. Граф вынул из жилетного кармана часы.

— Ну что ж, это будет долгое путешествие, — пробормотал он.

Сумерки сгущались, в глубине зеркал шевелилось что-то неразличимое. На двери иллюзорные Арлекин и Коломбина еще ловили лучи, но Пьеро уже затерялся среди теней. Сумерки сгущались, внутри него тоже шевелилось что-то неразличимое. Он тихо исчезал, растворялся, потом снова приходил в себя, становился видимым, очертания делались четче, с каждым новым вдохом. Бодрствование на грани сна, неопределенность. Чертежи на стенах расплылись в сгущающихся сумерках, линейки и угломеры, грузила и циркули тщетно боролись с полумраком. Скрип паркета, приоткрывшаяся дверь, какое-то шушуканье — слуги? Он тихо растворялся, испарялся, почти исчезал, и с каждым вдохом возвращался в себя. Время не двигалось, весла увязли в мраморе. Дантес сидел у телефона, держа в руке молчащую трубку. В глубине зеркал шевелилось что-то неразличимое. Шушуканье, предательская тишина, подозрения, сумерки, в которых притаилось что-то неуловимое. Кто-то установил посреди гостиной манекен в позе играющего на лютне, Дантес неподвижно сидел у телефона.