Роберт Стоун - Дамасские ворота

— Так ты встречаешься с Кристофером? — спросила Нуала.

— Не то чтобы встречаюсь… А ты как?

Нуала покачала головой.

— Ты часто бываешь у Стэнли. Стала фанаткой джаза?

— Помогает развеяться после сектора, — ответила Нуала.

— Я скучаю без тебя, — сказала Сония, когда принесли кофе. — Скучаю по Сомали. Наверно, ужасно, что я говорю такие вещи?

— По мне, так нет. Мы приносили пользу. А по революции? — спросила Нуала, чуть помолчав. — По ней тоже скучаешь?

— Думаю, она закончилась.

— Никогда. — Нуала оглядела улицу, словно кто мог их подслушивать. — Никогда, — прошептала она. — Не для меня.

Сония, нахмурясь, смотрела в чашку с тепловатым эспрессо.

— Тебе покажется наивным, — проговорила она, — но, думаю, в Иерусалиме происходит что-то важное.

— И что бы это могло быть? Второе пришествие или что-то в этом роде?

— Для меня Иерусалим не то же, что для тебя, — сказала Сония подруге. — Я верю в его особость. И думаю, что могу найти в нем то, зачем туда ехала.

— Ах, Сония, — вздохнула Нуала. — Каждому свое, наверно. Ты такая, какая есть.

— Разве ты когда-то не была верующей, Нуала?

— Я? Была, конечно. Собиралась стать монашенкой, как всякая маленькая дурочка в графстве Клэр.

— Ты больше не веришь?

— У меня была эгоистичная, нездоровая вера. Вера подростка. Теперь я повзрослела, надеюсь. И верю в освобождение. Что если оно возможно для меня, то возможно и для каждого. И что я не добьюсь его для себя, пока все его не добьются.

— Понимаю, — сказала Сония.

Нуала проводила ее до ночной стоянки шерутов и посадила в машину, идущую до пансиона текке, немецкоговорящих израильтян, в Герцлии.

— Кстати, — спросила Нуала, — как у тебя со связями на горе Злого Совета? Можешь ты получить у них белую ооновскую машину?

— Господи! Только что Стэнли просил меня о том же. Что происходит?

— Ничего не знаю насчет Стэнли, — ответила Нуала. — А я в списке у Цахала. В определенные дни они задерживают меня, держат часами. Когда белая машина, они, если заняты, просто машут: проезжай, мол.

— Я с ними не общаюсь, — сказала Сония. — У тебя же есть удостоверение НПО.

— Ты права. С этим нет проблем. Но дело в том, что нам может понадобиться твоя помощь. Во имя старой дружбы.

— Нуала, я не могу достать машину.

— Но ты могла бы поехать со мной. Взять кого-нибудь еще. Я хочу сказать, что чем больше нас будет, тем лучше.

— Не знаю, Нуала. Ты не везешь оружие, нет?

— Ты всегда знала, — сказала Нуала, — что мы делаем и что у нас есть.

— Ты не имеешь дел со Стэнли, нет? Все эти наркотики…

— Стэнли не мой тип. Хотя мне нравится его татуировка.

— Ладно, — сказала Сония. — Я тебе помогу, но только если это не причинит никому вреда. Позвони мне.

Нуала улыбнулась и наклонилась поцеловать ее.

В одном из гостевых домиков во дворе Галилейского Дома Януш Циммер и Линда Эриксен сидели рядышком на валлийском пледе, которым Линда аккуратно вновь покрыла постель после их с Янушем любовных утех. Домик был тот самый, с «Козлом отпущения» Холмана Ханта на стене, куда месяц назад заглядывал Лукас.

Сейчас домики у стены были зарезервированы для приглашенных евангелистов и главных их спонсоров, подписывавших векселя, харизматиков, приезжающих обновить свою харизму, переводчиков с арамейского и прочих друзей и лиц, сотрудничавших с Домом. К последним относились и Циммер с Линдой.

— Для нас было бы лучше, любовь моя, — сказал Циммер, — если б мы жили в менее бурный период истории.

— Есть, кажется, древнее китайское проклятие: «Чтоб тебе жить в интересные времена».

— Ну, ко мне оно перешло по наследству, — сказал Циммер. — Я родился перед холокостом, родился вопреки здравому смыслу. И по сей день оно остается на мне. Единственное мое благословение — это ты, моя помощница.

— Вряд ли я чье-то благословение, — скромно сказала Линда. — Для бедного Теда я точно не была благословением. Я была нужна ему здесь, но оставила его. Знаю, я в ответе за то, что случилось.

Циммер пробурчал что-то успокоительное. У него не хватило решимости опровергать ее.

— Но он чувствовал себя здесь чужим, — сказала она. — А я здесь как дома.

— Да.

— Я почти невежда. Меня не воспитали в вере.

— Если говорить о крещении, то тебя крестили огнем, — сказал Циммер.

Линда вышла на середину комнаты и скрестила руки на груди: скорбная Руфь в чужих полях [263] Аллюзия на «Оду соловью» Джона Китса. Имеется в виду библейская Руфь, моавитянка, прабабка царя Давида, собиравшая колосья на полях своего богатого родственника, как это делали нищие. .