Роберт Стоун - Дамасские ворота

— О, спасибо! — ответила она. — Извини, что тогда убежала. Торопилась, понимаешь. Как Януш?

— Думаю, дожидается следующей войны.

— Точно, — сказала она. — Ян обожает войну. Я встречала его в Сомали. И во Вьетнаме он тоже был, освещал ее с вьетнамской стороны. Летал с кубинскими летчиками на штурмовиках в Эритрее и писал об этом. Однажды появился в сомалийском Байдоа.

— Интересный парень, — сказал Лукас. — А здесь он что делает?

— Здесь он живет. Он еврей.

— Нашел свои корни?

— Никогда не считала Яна человеком, имеющим корни. Так о чем, говоришь, ты пишешь?

— О религиозной одержимости. Я слышал, ты суфийка.

— Так ты тоже занимаешься теми, кто свихнулся на почве религии? Это не сейчас началось, приятель.

— Принижение не мой конек, — сказал Лукас, — и меня не влечет очевидное. Больше того, сам всегда был религиозен.

— Это правда?

— Правда, — ответил Лукас. — Не хочешь выпить, я угощаю?

— Не увлекаюсь, — ответила Сония. — Впрочем, может быть, дамы хотят. Дамы?

Лукас внезапно обнаружил, что его окружили женщины скандинавской наружности, которые, похоже, были не прочь выпить, что те и поспешили подтвердить. Так что вечер обойдется ему дорогонько.

Лукас наклонился к уху Сонии, чтобы перекричать автомат, который играл «Лафайет» Каунта Бейси:

— Никак не возьму в толк… А что ты вообще здесь делаешь?

— Почему бы мне не быть здесь? Я тоже еврейка.

— Неужели?

— Что значит «неужели»? Считаешь, слишком темная кожа для еврейки? Это подумал?

— Нет. Просто странно, что ты приехала в Израиль изучать ислам. Ведь ты живешь в Иерусалиме?

— Да.

— Собираешься сегодня возвращаться?

— Автобусом в половине третьего.

— Не стоит. Позволь подвезти тебя, — предложил Лукас.

Поколебавшись, она согласилась:

— Было бы неплохо. Спасибо.

— На автовокзале тоскливо в такое время, — сказал Лукас.

Они вышли вместе. Ночная толпа занимала уличные столики кафе «Орион» напротив «Мистера Стэнли». Описать эту публику можно было одним словом: подозрительная. Когда Лукас и Сония проходили мимо, оживленная, свистящим шепотом, уличная торговля затихла — к ним приглядывались. Ближние к ним типы предпочитали пастельных тонов одежду в обтяжку, у многих были крупные волосатые запястья.

— Долгосрочную визу получить легко, — говорила Сония. — А Тарик Бергер живет здесь.

— И он суфийский учитель?

— Он последний. Тебе нужно познакомиться с ним.

— Я бы с удовольствием.

Она внимательно посмотрела на него:

— В сущности, я могла бы свести тебя с кое-какими очень интересными людьми здесь. Если окажешь мне услугу.

— Какую?

— Еще раз подкинуть меня завтра. В Сафед, и помочь привезти оттуда друзей. С книгами и вещами.

— Хорошо, — сказал Лукас. — Это я могу. О’кей. Договорились.

— Наш пианист хочет переехать в Иерусалим. Он принадлежит к одной религиозной группе в Сафеде. Эти люди могут быть интересны для тебя.

— Отлично, — сказал Лукас.

По дороге в Иерусалим они сбили шакала, перебегавшего шоссе. Его предсмертные повизгивания долго преследовали их.

— Не выношу таких вещей, — сказал Лукас. — Теперь будет мне сниться.

— Да, ужасно. Мне тоже.

Некоторое время спустя Лукас сказал:

— Мне честно понравилось, как ты поешь. Надеюсь, не думаешь, что это просто лесть.

— Придется поверить. Да? — Чуть позже она добавила: — Не хочу, чтобы мое имя появлялось в газете.

— Что, нельзя даже упомянуть, какая ты действительно прекрасная джазовая певица?

— Нет.

— Ладно. На газеты я не работаю.

Она подробнее рассказала ему о вест-сайдском суфийском андерграунде — в Нью-Йорке, не в Иерусалиме, — о «Догбер-риз» и выступлениях в Нью-Йорке.

— Ты в Бога веришь? — спросил он.

— Господи! Ну и вопрос.

— Ну извини. Мы ведь говорим о религиозной одержимости.

— Вот что я думаю, Крис. В отличие от пустоты здесь, там кое-что есть. Замысел.

— То есть?

— То и есть. И этого более чем достаточно.

— О, это мне нравится! — сказал Лукас.

Мнение вполне знакомое, подумал он, но высказано было мило. В нем зашевелилась симпатия к ней.

— Родители у тебя верующие? — спросил он.

— Мои родители были американскими коммунистами. И атеистами.

Лукас взглянул на нее, и его пронзило ощущение какой-то внутренней их близости. В ней смешались две расы, и она была дитя старых левых. Достаточно было увидеть ее лицо, чтобы ощутить это.

— Но это тоже вера, — сказал он.

— Конечно. Коммунисты верят, что все подчиняется замыслу. И что человек может быть частью его. Они верят в лучший мир.