Теннесси Уильямс - Рыцарь ночного образа

И что теперь делать, Бу? Ты понимаешь, какая тут заключена трагическая ирония? Бедняжка Вайолет никогда, никогда не соответствовала тому положению, которое она теперь занимает в жизни, ее, мне кажется, внезапно вынесло далеко за пределы ее возможностей, и она стала бы самой счастливой девочкой, если бы осознала свой потенциал и никогда бы его не превышала. Только я чувствую, Бу, что эту трагедию жизнь еще может исправить. Если Брейдена и Бейб с такой силой потянуло друг к другу, и обнаружилось такое родство душ, я думаю, это Божья воля, и наша моральная обязанность сделать все, что в наших силах, чтобы они почаще встречались. Я пишу тебе, потому что у тебя идеальные возможности свести их там вместе, а я могу сводить их вместе тут, и можешь мне поверить, что гораздо труднее будет удержать Бейб и Брейдена на расстоянии, чем свести их друг с другом. Бу, ты меня понимаешь? Я понимаю, что это совершенно ненужный вопрос, потому что ты не смогла бы понять меня, только если бы была слепа, как десять летучих мышей на колокольне, чего, конечно, о тебе не скажешь. Твой нюх и твои мозги никогда нельзя было провести. Я думаю, такие невинные мероприятия, банкет, пикник и всякие забавы спасут жизни двух прекрасных молодых людей, провидением предназначенных друг для друга. Только прошу тебя, Бу, держи язык за зубами, и если тебе мое предложение кажется таким же чудесным, как и мне, то немедленно телетайпируй мне одно единственное слово «чудесно», но если у тебя есть какие-то оговорки или вопросы, то пошли мне одно слово «туман», и —…

— Ой, — вскрикнула мисс Гудли, — у меня сломался карандаш!

— Какого черта, — завопила мамаша Пирс, — что творится сегодняшним утром!

Мисс Гудли, ни разу не слышавшая, чтобы ее работодательница так сильно выражалась, помчалась, всхлипывая, в туалет, чтобы привести себя в чувство.

Пока она была там, мамаша Пирс завершила свой сеанс «Виброчуда» и, поскольку делать ей в тот момент было нечего, лениво взяла телеграмму, пришедшую утром. Так случилось, что телеграмма была от Гевиннера. В ней стояло: «Дорогая мама, я был потрясен и очень опечален известием, что мой дорогой отец переселился на небеса. Чувствую, что должен быть с тобой в этот тяжелый и горестный момент, и останусь при тебе столько, сколько необходимо, чтобы придумать способ, как избежать излишнего сокращения моих расходов на путешествия. Заклания упитанного тельца не требуется, но ждите моего возвращения домой в ближайшие несколько дней. Точную дату телеграфирую позднее. С преданнейшей любовью, Гевиннер».

— Господи, смилостивься над нами, — закричала мамаша Пирс. Она заметила, что на телеграмме не было ни номера телефона, по которому можно было бы позвонить, ни адреса, по которому можно было бы ответить и дать Принцу знать, как мало она нуждается в его присутствии, чтобы поддержать ее в этом новом вдовьем состоянии.

А теперь еще дальше уйдем назад, ко временам, когда Гевиннер был весь в нетерпении — с той своей шестнадцатой весны, с того утра той весны, когда его спутник и наставник, покойный мистер Гораций Гривз, так быстро и легко убедил отца и мамашу Пирс в том, что их первородному сыну, Принцу из башни, будет гораздо полезнее заниматься гуманитарными науками, путешествуя по разным заграничным странам и морям. Покойный доктор Гривз едва начал свое обращение к родителям, как покойный мистер Пирс заорал: «Прекрасно, чудесно, великолепно, ради Бога, отправляйтесь», а мамаша Пирс почти одновременно позвонила шоферу, чтобы быстро, как молния, он отвез ее сына и его наставника в аэропорт и не выпускал их из вида, пока они не сядут в самолет, а самолет не оторвется от земли.

Так начались путешествия Гевиннера с его спутником и наставником.

Гевиннер расцвел во время этих путешествий, а его спутник и наставник впал в нервное состояние, осложненное бессонницей и завершившееся ударом, за ним последовали несколько рецидивов, после которых он в конце концов немного пришел в себя на баварском курорте, специализирующемся на лечении нервных расстройств с помощью льда. Бедного доктора Гривза на три месяца обложили льдом, его температуру поддерживали на уровне температуры тела рыб и ящериц, и во время этого ледникового периода в стоической жизни доктора Гевиннер каким-то образом умудрился попасть в военно-морской флот. Его рывок во флот оказался чрезвычайно коротким, он продолжался всего десять дней плюс-минус несколько минут. После чего Гевиннер вернулся к штатской жизни, а его имя и все, к нему относящееся, было вычеркнуто из всех анналов военно-морских сил, как будто он, Гевиннер, вообще никогда не существовал.