Аксель Сандемусе - Оборотень

Мне казалось, что я просто не подошла ему — наивная, неопытная девчонка. Он решил, что я глупа и пресна, — забудем о ней, следующая дама, на выход! Эта не подходит, как писал Г.Х. Андерсен про спившуюся прачку, я так и слышала, как Эр-линг говорит: Эта не подходит. Оскорбление жгло меня, как огонь. Я не подошла тому человеку, которого полюбила, — мне хотелось умереть. Целуясь на прощание, мы договорились о новой встрече. Я была сама не своя от счастья. Он вызвал по телефону такси, уехал и тут же забыл обо мне.

Я не ошиблась. Все почти так и было. Я чувствовала себя оскорбленной, побитой, оплеванной, у меня совсем не осталось гордости. Я была похожа на заблудившегося ребенка, который вдруг нашел и потерял отца. Так тянулось до тех пор, пока к нам не пришла война. Тогда я изгнала его из своего сердца — есть нечто более важное, чем он, и ты должна бороться за это, сказала я себе. Я запрятала его в темный угол, прогнать его совсем было не в моих силах. И вот однажды все перевернулось вверх дном — на одной встрече кто-то назвал имя Эрлинга. У меня сорвалось несколько горьких слов. В комнате было тесно, я сидела в углу, прижатая к Стейнгриму. Говоривший вздрогнул, но сделал вид, будто не слышал моих слов, и заговорил о другом, но Стейнгрим вытащил маленький блокнот, что-то написал, вырвал листок и дал мне прочесть: Разве ты не знаешь, что Э. - любимец Брекке и что это он прикончил Хартвига Лиена? Я от удивления раскрыла рот, а Стейнгрим взял у меня из рук эту бумажку, решительно сунул ее мне в рот и сказал: Некоторые съедают рецепт, если не могут достать лекарство. Глотай! И я проглотила эту сухую бумажку, которая потом еще целый час стояла у меня в горле, пока я не запила ее водой. Мы не были связаны с Брекке и его людьми и вообще не должны были знать ничего лишнего. Стейнгриму не следовало ничего говорить мне, но, как ни странно, после того вечера я чувствовала себя равной Эрлингу. Все как будто перевернулось. Я вдруг оказалась ему равной. Перестала быть маленькой девочкой, которой он пренебрег. Это дало мне силы подойти к нему в Стокгольме и в тот же день переехать к Стейнгриму. Я не только сравнялась с Эрлингом, я намного переросла того больного человека, каким он был в Стокгольме в день нашей встречи, к счастью, вскоре мы вновь оказались на одном уровне — он сам позаботился об этом. Но все-таки он опоздал. И этот отвратительный Стокгольм разбил то, что возникло между Стейнгримом и мной. После чего мы поддерживали относительное равновесие, и никто из нас не подозревал тогда, к чему это приведет.

Я помню, как бродила по Осло, чтобы случайно встретить Эрлинга, и как боялась этого. Много раз я видела его вблизи, часто у него было злое и мрачное выражение лица, очень характерное для него, но иногда он вдруг преображался и становился всеобщим любимцем. Когда я издали принимала кого-нибудь за Эрлинга, сердце у меня начинало бешено колотиться. Я не сдалась, пока не узнала очень сложным путем, как зовут ту женщину, — она была замужем за инженером Скугом, и ее звали Сесилия. Фамилия ее меня не тронула, но вот имя… Она не смела называться Сесилией, мне казалось, что наши имена слишком похожи. Сесилия. Фелисия. По два «и» в каждом имени, одинаковое количество слогов, ударение на том же слоге. Меня унижало и обижало мое желание быть на нее похожей, желание, чтобы кто-нибудь заметил наше сходство.

Сесилия Скуг, сдувшая меня, как пылинку с рукава, стала для меня ненавистным образцом для подражания, я не могла даже мечтать о том, чтобы сравняться с ней. Теперь-то я понимаю: навязчивая мысль, будто наши имена похожи, появилась у меня оттого, что я все время воображала себя молодой Сесилией Скуг. Даже узнав о разыгравшейся трагедии, когда инженер Скуг хотел выбросить Сесилию из окна пятого этажа, но чуть не выпал сам, я воображала, будто все это случилось со мной. Но это не удивительно, ведь я думала, что многие девушки отождествляли себя с нею, хотя и не подозревали о существовании… яблока раздора, назовем это так. Мы затаив дыхание наблюдали за тем, что делают эти странные люди в своем странном мире, мы так завидовали им, что даже не понимали, что их поступки находятся на грани дозволенного. Это были игры богов, и мы далеко не сразу обнаружили, что романтика этих историй была весьма сомнительного свойства; обычно этого не замечают, если не знают, что главные герои были в то время мертвецки пьяны.

Рассказывали еще одну историю, в которой был замешан Эрлинг, она только случайно не стала достоянием полиции. Четверо человек зашли к одной девице, промышлявшей ночной торговлей пивом. Сперва все шло хорошо, но потом они решили, что девица продает пиво слишком дорого. Они закатали ее в ковер, обвязали сорванным с занавески шнуром и поставили в угол. Выйдя на улицу, они увидели у дома мотоцикл. Им захотелось поднять его к девице на второй этаж, Эрлинг рассказывал, что это стоило им больших усилий. Однако они втащили мотоцикл в квартиру и даже сняли с него колеса. Целый час у них ушел на то, чтобы водрузить мотоцикл на плиту, после чего они завели мотор и убежали. Весь дом проснулся от страшного грохота, на улице собралась толпа, девицу обнаружили в углу, закатанную в ковер, на плите грохотал мотоцикл без колес, а на полу валялось множество пустых бутылок из-под пива. Люди, знающие, что такое пьянство, не любят таких историй. Но мы, девчонки, мечтавшие об острых ощущениях, воображали, будто это нас закатали в ковер. Что же касается меня, я воображала себя не только закатанной в ковер девицей, но и грохочущим на плите мотоциклом.