Джон Гарднер - Осенний свет

– Не могу не признать, – говорил Сантисилья, – что получил от нашей беседы большое удовольствие. Ну, а теперь будьте добры пройти со мной на палубу...

Он встал с кресла. Мистер Ангел послушно подался вперед, но Питер Вагнер преградил ему путь протянутой рукой.

– Зачем? – спросил он.

– К сожалению, мы должны отправить вас куда следует, – виновато улыбаясь, ответил тот. – Не кончать же вас здесь, если мы собираемся потом воспользоваться этим мотоботом... – Он пожал плечами.

– Успеется, – сказал Питер Вагнер. Мысли его бешено неслись, послушные ударам сердца. – Вы правильно отметили наши трудности, нашу технологическую инерцию, наш родовой традиционализм. Мне хотелось бы удостовериться, что мотобот на ходу.

Сантисилья с улыбкой покачал головой.

– Я вам не верю, – сказал он, – да вы, разумеется, на это и не рассчитываете. – Он надел темные очки и отдалился от всего человеческого, как небесный пришелец. Негромко, словно беседуя сам с собой, обреченно перебирая знакомые старые доводы и в то же время вчуже сохраняя безразличие – профессиональный убийца с ущербинкой, с роковой слабостью к словам, – он говорил: – Как глупое сердце рвется прожить хоть одно лишнее мгновение! Мое, как вы понимаете, тоже. Но что мы можем сделать перед этой вековой нелепостью, невольники, тварь против твари, жертвы древнейшего мирового закона? Как приятно было бы, свидетель бог, удалиться, спрятаться от действительности, жить куклой в ящике для игрушек, философом-затворником с книгой. Но мы – без вины виноватые волонтеры вселенской бойни. Что проку скулить? – Он провел ладонью по лбу, сжал губы. И продолжал речь: – Я мог бы спастись бегством в область доброты и обитать, как эскимос, в пустыне, где не за что воевать. И вы, естественно, тоже. Я мог бы, как бедный сиротка, найти приют, скажем, в профессорстве. Но так или иначе, я уже сделал выбор, вы в этом убедились, надеюсь. Не подумайте, что я себя выгораживаю. Кровь, которую я проливаю, не менее красна от того, что, проливая ее, я сокрушаюсь. Но мы хорошо знаем вашего капитана. Одна наша оплошность, И роли переменятся. Это он установил правила, мы им только подчиняемся. – Он помолчал, словно ждал отклика из зала. Потом сказал: – Встать!

Питер Вагнер сдавил запястье Джейн, чтобы она отпустила его рукав. По-видимому, это ее испугало.

– Ну пожалуйста! – попросила она, чем сильно помогла Питеру Вагнеру, сама того не подозревая. – Еще каких-то несколько мгновений. Что вам стоит?

– А ну их к черту, – буркнул Танцор, уступая.

Сантисилья наконец царственно кивнул.

– Хорошо. Как вам будет угодно. – Он улыбнулся, словно забавляясь собственной напыщенностью. Это была его самая ребячливая, самая обворожительная улыбка. Он поправил у себя на шее желтый в черную полоску платок и поднял левую ногу, готовясь топнуть об пол, дать сигнал мистеру Нулю. На губах у него еще играла улыбка, но уже в лице мелькнуло подозрение – шестое чувство, которого Питер Вагнер почти желал ему послушаться. Сантисилья был аристократ человеческого рода, превосходная особь, убивать такого – зверство. Он рожден быть над ними королем – живи они в Африке или в мире, который не сошел с ума. Питер Вагнер напрягся, как кошка, затаил дыхание.

Нога опустилась. Бум-м-м! В следующую долю секунды Питер Вагнер раскинул руки и ударом под дых опрокинул на деревянную койку экипаж «Необузданного». Они упали на спины, вскинув в воздух ноги, и одновременно Сантисилья схватился за автомат, но было уже поздно. Лицо его раскалилось, как черная туча, за которой сверкнула молния.

– А-а, дерьмо! – как рассерженный ребенок, крикнул Танцор. И рухнул.

Капитан Кулак, действуя по собственному сценарию, успел где-то разжиться пистолетом и теперь, оказавшись на спине, палил прямо в потолок.

Джейн, разинув рот, смотрела на негров. Потом она завизжала.

Салли Эббот, возмущенная, опустила книжку, потом, подумав, снова взяла и сердито посмотрела на заголовок: «9. Цепи», сама еще не зная, читать дальше или нет. Какая глупость – вот так взять и убить этих негров, когда они только-только вообще появились в книге. Так оно, правда, более или менее и бывает: «кто имеет, тому дается», как гласит пословица, даже тем, кто имеет совсем немного, вроде этого мерзкого капитана или ее брата Джеймса. Но все равно ей не нравилось, что обстоятельства в книге вдруг приняли такой оборот, – не нравилось отчасти потому, что ее собственное положение было, в общем-то, таким же, как у команды «Воинственного». И никуда это не годится, когда книги высмеивают униженных или рисуют, как они гибнут без борьбы. Правда, рассказ-то этот в основном о Питере Вагнере – старая история про человека, который в глубине души ни за тех, ни за этих. Но все-таки...