Джон Гарднер - Осенний свет

Мистер Нуль бестолково оглянулся на койку.

– В чем дело? – спросил Сантисилья.

– Все равно он не сможет, – ответил Питер Вагнер. – Там ведь электричество. – Он произнес это слово с отчаянным нажимом, пытаясь как-то вбить его в испуганную голову мистера Нуля. – Электричество, – повторил он.

– Ты что это заливаешь? – рявкнул тощий негр, наставив винтовку Питеру Вагнеру в грудь. Серьги у него в ушах брякнули.

– Ему придется подключить второй источник , – сказал Питер Вагнер.

Сердце его бешено колотилось. Не было сомнений, что его замысел неосуществим: ведь он зависит от мистера Нуля. Питер Вагнер напрягся: может быть, броситься на бородатого негра? Немыслимо, конечно. Мистер Нуль полуобернулся и, как на безумного, глядел на него в ужасе, словно от него и исходила вся опасность.

– Живой источник , как говорится, – продолжал Питер Вагнер и пояснил, обратившись к негру в тирольской шляпе: – Интересный зверь, электричество. Дешево в содержании, может жить и в воде, и на суше.

Мистер Нуль попятился, но в глазах у него засветилось понимание.

– Отвести его вниз, – приказал Сантисилья. Тощий негр выволок мистера Нуля за дверь. Индеец по знаку Сантисильи остался.

– Можно, я пойду ему помогу? – предложил Питер Вагнер.

– Ну уж нет, кроха, – улыбнулся Сантисилья.

Минут пять сидели молча. Питер Вагнер теперь обмяк, замер в противоестественной неподвижности, настороженный и холодный, как машина. Джейн держала руку у него на локте. Дыхание капитана Кулака было неровным и хриплым, как старческий храп.

Потом из недр мотобота раздался гулкий удар, точно пушечный выстрел. Сантисилья обернулся, на этот раз резко, и индеец с порога исчез – прошлепали мягкие шаги вниз по трапу и по палубе к машинному люку. Но вскоре он возвратился.

– Пробивает дыру в переборке, – доложил он. Голос у него был нежный, юношеский, почти девичий. – Говорит, ему надо протянуть проводку к второму источнику. Работы на пять минут. Говорит, чтобы вы сигнал дали, когда включать.

Сантисилья улыбнулся.

– Скажи, я стукну в палубу.

Индеец кивнул и скрылся.

Сантисилья заметил:

– Пожалуй что, вы недооценили вашего мистера Нуля. – Он обратил свою любезную улыбку к Питеру Вагнеру.

Питер Вагнер кивнул, покрепче ухватился руками за деревянный край койки, а ноги поднял и выпрямил и медленно поставил обратно на металлический пол.

В дверях опять появился тощий негр.

– Идет дело, – доложил он.

Сантисилья улыбался отсутствующе. Он думал. Оторвавшись на минуту от своих мыслей, представил негра:

– Танцор.

Тощий шагнул через порог и поклонился. А Сантисилья снова унесся мыслью туда, где витал до этого. Тощий Танцор наблюдал за ним, изредка поводя взглядом в сторону Питера Вагнера или капитана Кулака. Тощий негр тоже был весь в напряжении, Питер Вагнер это заметил, – не человек, а готовая взорваться бомба. Удивительное дело: такие страшные люди, и так им страшно. Наконец Сантисилья ухмыльнулся. Как он ни нервничал, все-таки не показывал вида, что боится, опасается в глубине души, нет ли у Питера Вагнера, а вернее, у капитана Кулака над ним какого-то тайного неодолимого преимущества. И вот теперь он вдруг отбросил опасения – перебрав и мысленно забаррикадировав все двери, откуда можно было бы ожидать удара, – и решил избрать другую, спокойную и открытую манеру.

– Я тут говорил нашим друзьям, что они ошибаются, – сказал он Танцору. – Ошибались с самого начала.

Танцор тоже ухмыльнулся. Он был черен как сажа, черен с ног до головы, не считая ядовито-зеленой тенниски. Он вдруг как-то весь оживился, словно на сцену вышел. Грациозно вихляя бедрами, прошелся до умывальника и оттуда обратно к двери, будто упивался собственным изяществом, радовался покачиванию винтовки на согнутой руке. Во всем этом было столько естественной животной пластики, сразу чувствовалась тщательная отрепетированность. Левой долгопалой растопыренной рукой он на ходу трогал все, что подворачивалось, иногда, чтобы лучше видеть, вскидывая черные очки на лоб.

– Они ошибались с самого начала, ошибались испокон веку! – весело проговорил он и, как негр из джаза, повращал выпученными глазами. Он продекламировал эту фразу очень точно, в безукоризненном ритме, и Питер Вагнер сразу насторожился. Танцор оказался совсем не такой дурачок, какого из себя строил. Театрально вздернув брови, он говорил: – Они ведь что думали? Что наш народ – одни недоумки, недочеловеки бессловесные.