Джон Гарднер - Осенний свет

Правда, Ричард был склонен темнить и скрытничать, и его россказням недоставало прямоты, как выражался Горас. Правда и то, что Ария обращалась с ним чересчур уж мягко, разбаловала мальчишку до последней степени. Но ведь, как опять же правильно говорил Горас – а Ричард был его любимцем, – в сравнении с Джеймсом Л. Пейджем всем недостает прямоты. «Включая господа бога, – добавлял Горас, – иначе он дал бы нам завет свой не на таком замысловатом языке, как древнееврейский». Горас всегда ужасно сердился, когда слышал про то, как Джеймс подстерегает мальчика; он, конечно, понимал, что не имеет права вмешиваться в воспитание племянника, но с трудом заставлял себя молчать и не высказывать зятю своего отношения.

Салли смотрела в раскрытую книгу, будто читала, но взгляд ее проникал далеко за печатные строки и видел зло, которое Джеймс причинил Ричарду. Она, конечно, не хочет сказать – упаси ее бог! – будто на Джеймсе лежит ответственность за то, что натворил бедный мальчик: напился и повесился. Точно так же можно было бы сказать, что виновата эта слезливая дурочка Ария, всю жизнь безответная, как курица, и к тому же дурнушка – Блэкмеры все собой дурны, но таких простачков, как была бедняжка Ария, даже среди них встретишь не часто. Салли-то ее, конечно, любила и радовалась, что она принесла Джеймсу счастье. Она покачала головой, вспомнив, с какой гордостью – и недоверчивостью – родители выслушали известие о помолвке Джеймса и дочери Блэкмеров. Отец, так тот вообще не поверил. Он, как всегда, ничего не сказал, только посмотрел на дядю Айру, и тот тоже, как всегда, не произнес ни слова – два сапога пара, отец и дядя Айра, оба с кремнистыми отблесками в глазах, бородатые и молчаливые, как две бутылки, понятно, когда не за работой, – а потом отец все-таки высказался, пробурчал, качая головой, будто ему рассказывали про метель в июле: «Будет врать-то». А мать поинтересовалась: «Сколько ей лет, этой Арии?» И, узнав, которая это из блэкмеровских дочек, больше уже ничего не говорила. Ясно было, что и она тоже поверит в их брак, когда увидит обручальные кольца. Но Блэкмеры знали, чего хотели. Когда дочь – дурнушка и дурочка, приходится брать в зятья Пейджа, а то, может, и африканца какого-нибудь. И после не слишком долгой помолвки они купили для молодых дом, тот самый домик через дорогу и чуть под гору отсюда, который достался Ричарду, а Джеймс его потом спьяну спалил неизвестно зачем, даже не ради страховки.

Бедный Ричард! Золотой был мальчик, вот только Джеймс от него все время чего-то хотел. Собой хорош и вдобавок такой понятливый и милый – только не при отце, к сожалению; Джеймс, наверно, лучше бы к нему относился, если бы позволил себе узнать его поближе. Ричарда все любили. Маленькая Джинни перед ним преклонялась, она потому и приемыша своего переименовала на Ричарда, хотя Льюис и возражал. В этом деле Салли приняла сторону Льюиса Хикса, чуть не единственный раз в жизни. Действительно, ну что это такое – менять мальчику имя с Джона на Ричарда, когда ему уже шесть лет? Что-то противоестественное, дурная примета. Да все так считали, кроме Вирджинии. У нее с отцом произошел по этому поводу страшный скандал, так рассказывали тетке Салли в Арлингтоне. Соседка слышала крики. Подробностей она не знала или, как все вермонтские молчуны, не стала передавать. Ничего удивительного, конечно, что Джеймс был недоволен. Он умирать будет, не признается, но ведь он Ричарда не выносил, это знают все. Винил его, помимо прочего, и в смерти второго сына: лестницу у амбара оставил тогда Ричард. (Сам Ричард винил себя за это еще больше. Горас один раз завел было с ним об этом разговор, думая убедить его, утешить, но куда там, и пытаться было нечего. Ричард любил свою вину, так ей объяснил Горас. Единственный отцовский урок, который мальчик до конца усвоил.) Но неприятности между ними начались задолго до смерти маленького Итена. Джеймс словно бы невзлюбил первенца с колыбели. «Не будь плаксой» – других слов у него для малыша не было.

Салли в задумчивости смахнула со страницы кофейные крошки. Она вспомнила, как они однажды все вместе отправились кататься на санях. Было очень холодно. Ричарду только исполнилось семь, а Джинни еще не родилась, Ария ходила беременная ею – «как амбар», с гордостью говорил Джеймс Пейдж. Стоял мороз, градусов, может, десять. Даже снег под ногами скрипел. Лошади летели под гору, большие сани, беззвучно скользя, неслись вперед, и бедненький Ричард, притулившийся между нею и Горасом, даже с головой укутанный одеялом, совсем окоченел. Они с Горасом тоже замерзли, но у них хватало ума помалкивать. А Ричард стал просить: «Мамочка, я хочу домой! Мне холодно!» Джеймс едва повернул голову – он был тогда могучий такой, крепкий мужчина, лицо на ледяном ветру раскраснелось, задубело, только ему, здоровяку такому, что с гуся вода, – и прикрикнул через плечо: «А ну не будь плаксой! Дуй на руки!»