Джон Гарднер - Осенний свет

– Бесполезно, Льюис, – вздохнула рядом Джинни и раздавила окурок. – Можем ехать домой. Сами передрались, пусть сами и разбираются. – Она пошла было к лестнице, но остановилась и, хмуря брови, сказала: – Миленький, ну погляди, что ты наделал с дверью!

Он облупил за это время несколько круглых проплешин дюйма в три величиной – шесть или семь, а может, и больше, он не считал, – и под слоновой костью обнажилась яркая зелень. Словно какие-то ужасные болячки на двери. Он сокрушенно улыбнулся, поворачивая перед глазами провинившуюся левую руку, разглядывая глубокие черные борозды на ладони.

– Ладно, идем! – сказала Джинни и пошла вперед. Тете Салли она крикнула: – Как надумаешь, выходи, тетя Салли. И постарайся вести себя по-человечески.

– Он запрет замок, как только вы уйдете, – отозвалась тетя Салли, и голос у нее был торжествующий.

– Вовсе нет. Ты будешь вести себя разумно, и он тоже будет, – сказала Джинни.

Льюис Хикс в этом усомнился, но не сказал ничего.

На кухне ее отец встал им навстречу из-за пластикового стола,

– Правда – она правда и есть, – произнес он. И всем видом своим показал, что эти слова его – последние.

– Не так все просто, – словно отвечая самому себе, сказал Льюис и задумчиво кивнул. Он тут же спохватился, что высказался в духе либералов и, стало быть, опять кругом не прав.

Старик, прищурив кремневые глаза, ткнул в его сторону пальцем:

– Это ты так говоришь, парень. А представь, что был у тебя дом и какая-то женщина в нем поселилась и все вверх дном перевернула. У нее, говорит, есть полное право жить, как она желает. А как же я, интересно знать? Я седьмой десяток здесь живу по-своему, налоги плачу, законы соблюдаю, ложь и дурь гоню вон, и вот пожалуйте, оттого, что ей под старость немного не пофартило, я должен всю свою жизнь переиначить, прямо хоть глаза утром не открывай.

Джинни уже была на пороге, ей теперь не меньше, чем Льюису, хотелось поскорее отсюда убраться.

– Не так это все мрачно на самом деле, ты ведь знаешь, – бросила она через плечо.

– Ничего я такого не знаю. Она мне все печенки проела. Глупа как пробка. Сидели мы вот тут за столом, читали в газете, как одна женщина в Шафтсбери лазила в чужие дома, вещи воровала, а Салли на это, что бы ты думаешь, говорит? Общество, видишь ли, виновато. То есть мы с тобой. Это мы с тобой воры! Бедность – она, понятно, не сахар, кто спорит, но Салли как примется рассуждать, мне ужин в глотку не лезет, а от этого сплю я плохо, понятно? Мне ведь работать надо. Когда человеку утром чуть свет вставать коров доить, совсем это не полезно лежать по ночам без сна, мучиться.

Джинни уже держалась за ручку двери.

– Ну что ж, – вздохнул Льюис и неопределенно кивнул тестю, воздерживаясь высказывать собственное мнение.

– А теперь еще она тут забастовку объявила, – продолжал старик. – Только и всего. Пусть тогда убирается, откуда приехала, и весь мой сказ.

– Отец! Ей ведь некуда деваться, – сказала Джинни.

Старик промолчал, только пожевал губами в праведном гневе.

Джинни отпустила ручку двери и повернулась к нему лицом. При этом руки ее сами собой уже открывали сумку.

– Может быть, пусть она поживет немного у нас? – предложила она, запустив руку в сумку.

Льюис еле заметно поморщился.

Она это отлично видела, но притворилась, будто не видит. Зажав губами сигарету, прикурила, выпустила дым.

– Мы могли бы приютить ее ненадолго, миленький, хотя бы пока надумаем что-нибудь получше.

Он представил себе, как старуха поселится у них, будет толкаться вместе с Джинни в их крохотной кухоньке, где двум комарам не разминуться, спать в гостиной на кушетке, понасовав повсюду свои чемоданы, а то, может, и стелить тюфяк на столе в столовой. Вслух он только заметил, неуверенно подняв брови:

– Дом-то маленький.

– Как-нибудь устроимся.

У Джинни тряслись руки. Он не видел, чтобы у нее так тряслись руки, с того дня, как к ним приходили инспекторы из опекунского совета. Он проговорил, будто подумал вслух:

– Вещи ее нам некуда будет поставить, это уж точно. Может, разве чемодан-другой...

Тетя Салли крикнула сверху (она, верно, отперла дверь и подслушивала):

– Нет уж, где я лишняя, туда я не поеду!

– Думаешь, здесь ты не лишняя? – сразу откликнулся отец Джинни.

У Джинни глаза наполнились слезами, сигарета, поднесенная ко рту, так и прыгала в руке.

– И черт с вами обоими, – в сердцах сказала она. – Пошли, Льюис!

– Джинни, – с упреком пробормотал он.