Джон Гарднер - Осенний свет

– Ступай к машине. Пальто захвати.

Дикки молнией слетел по лестнице на кухню. На столе лежали мамины сигареты, он захватил и их; пес поднял на него глаза, моля о пище, но он пробежал в комнату, где остались их пальто. Навалил их себе на плечо и бросился обратно на кухню. Папа уже спустился с мамой на руках, и Дикки побежал открыть ему дверь. По дороге отбросил ногами куски штукатурки, чтобы папа не споткнулся. Лицо у папы было красное и, кроме натуги, ничего не выражало. Он сильно, наверно до боли, закусил губу. Как только он переступил через порог и сошел с крыльца, Дикки обогнал его и бросился к машине открыть им дверцу.

– Заднюю, – сказал папа.

Дикки округлил глаза, ужасаясь собственной недогадливости, захлопнул переднюю дверцу и открыл заднюю. Быстро спихнул с сиденья скатанный брезент и малярные кисти и выскочил обратно, чтобы не мешать. Папа опустил маму задом на сиденье и бережно уложил ее, потом залез сам, втащил ее поглубже и подогнул ей колени, чтобы закрылась дверца. Мама пукнула.

– Лезь в машину, – сказал папа.

Дикки быстро влез на переднее сиденье и захлопнул за собой дверцу, а папа обошел с другой стороны. Он сел за руль, вытащил из кармана ключи и вставил в зажигание. Повернул, и в машине заурчало, но ничего не произошло.

– Лучше заведись, – тихо сказал папа, словно грозя, если машина не заведется, застрелить ее.

Он опять повернул ключ. На этот раз даже не заурчало.

– Ступай в хлев и позови деда, – приказал папа.

В машине стоял запах крови, как в сарае, когда тетя Салли резала цыплят. Дикки спрыгнул на землю и побежал за дом, к хлеву. От сирени под тети Саллиным окном пахло. Вдруг у него за спиной громко заработал мотор, взвился белый дымок – прямо целое облако. Дикки повернулся и побежал назад.

– Запри свою дверцу, – сказал ему папа, как только он уселся. И он еще не успел отнять палец от кнопки запора, как машина уже стала выезжать задом на дорогу, не быстро, но устремленно, как разбегающийся бык.

Папа вел машину не быстрее обычного и ничего не говорил. Дикки встал на колени и посмотрел на мать. Она лежала все так же с открытыми глазами, и все сиденье было в крови. Он хотел спросить, не умерла ли она.

– Сядь, – сказал папа.

Дикки сполз на сиденье и сложил на коленях ладошки.

Когда они переехали через перевал, он обернулся к папе и сказал:

– Это все из-за той книжки.

Отец ничего не ответил.

Дикки сжал ладони.

– Я нашел у свиней в кормушке грязную книжку и положил себе в карман. А в кармане была дырка.

Он просунул руку и, показывая, пошевелил пальцами из-под оторванного кармана.

– Кто тебе сказал, что она грязная? – спросил у него отец.

– Там была грязная картинка. – Дикки набрался храбрости и добавил: – Я не смог прочесть, там слова были длинные, а буковки маленькие.

– Откуда ты знаешь, что это грязная картинка?

– Так ведь она и была грязная. – Мальчик добавил: – И я обронил ее у тети Салли в комнате.

Папа посмотрел на него, но тут же перевел взгляд на дорогу.

Так они проехали молча еще немного. Потом Дикки сказал:

– Я обронил книжку, и в тот же вечер дедушка и тетя Салли подрались.

Его отец все так же смотрел в ветровое стекло.

– Маму зашибло ящиком с яблоками, – со вздохом сказал он мальчику. – Твоя книжка тут ни при чем.

Немного за полдень Эстелл позвонила в Путнемскую больницу и позвала к телефону Рут Томас.

– Как он? – спросила она.

Голос у Рут был упавший.

– Он в кислородной палатке, – ответила она. – Доктор Фелпс говорит, посмотрим.

– Ах боже мой, боже мой, – горько сказала Эстелл. – Я просто вне себя.

– Во всяком случае, он получает лучшую в мире медицинскую помощь. И на том спасибо.

– Мне кажется, это я во всем виновата, – сказала Эстелл.

– Вовсе не ты, – ответила Рут. – Можешь смело выбросить это из головы.

Голос ее резал, как нож мясника, и Эстелл поняла, что она имела в виду.

– Ах, что ты, Рут! – вздохнула она.

– Да, – сказала Рут. – Я виню его, и весь сказ.

– Но ты не права, дорогая! Не надо так! Ты подумай, как много выпало на долю бедняжки Джеймса!

– На его долю выпало много вина, так я себе это представляю по запаху.

– Голубушка моя, это несправедливо!

– Справедливо, – сказала Рут.

Эстелл представила себе, как она там сидит: глаза выпучены, голова откинута в праведном негодовании. Видит бог, ее можно понять, Эстелл и сама бы, наверно, чувствовала то же, будь это не Эд, а Феррис. А как все замечательно шло, пока Джеймс не вернулся, и какой у него был жалкий и посторонний вид, когда он появился среди них, весь истерзанный и просто сам не свой, не в своем уме.