Джин Рис - Путешествие во тьме

Я вспоминала о том, как мы занимались с ним любовью, и ненавистное зеркало в его комнате — в нем я выглядела такой худой и бледной. И как я тогда сказала: «Мне пора идти», и как одевалась и молча спускалась по ступенькам, и как скрипела входная дверь, словно в последний раз, и как я очутилась на темной промозглой улице.

Человек ко всему привыкает. Как будто я сто лет жила такой жизнью. Но иногда, вернувшись домой и раздеваясь перед тем, как лечь в постель, я думала: «Господи, как странно я живу. Господи, как же это случилось?»

Воскресенье было самым плохим днем, потому что он всегда уезжал из Лондона, и не стоило даже надеяться, что он пошлет за мной. В этом году мой день рожденья пришелся на воскресенье. Седьмое января. Мне исполнилось девятнадцать. Накануне вечером он прислал мне розы и письмо: «Девятнадцать — это замечательно. А знаешь ли ты, сколько мне лет? Ну, это неважно. Страшно подумать, что бы ты сказала, если бы знала». Он писал, что хочет познакомить меня со своим кузеном Винсентом — за обедом в понедельник, и что он размышляет о том, какой подарок мне больше понравится. «Обо всем расскажу при встрече».

Прислала открытку и Моди:

«Собираюсь к тебе в воскресенье днем. Целую. Моди».

Я долго лежала в постели, все равно делать было нечего. Потом вышла прогуляться. Странно, некоторые районы Лондона так пустынны, что кажутся вымершими. Солнца не было, но все сверкало, как блики на трубах духового оркестра.

Днем пошел дождь. Я легла на диван и попыталась заснуть, но не смогла, потому что стал звонить церковный колокол своим металлическим, изводящим звоном. Воскресные ощущения везде одинаковы — тяжесть, меланхолия, вялость. Как говорят: «Так было в самом начале, так продолжается теперь, так будет всегда в бесконечном мире».

Я думала о детстве, о доме, о том, как стояла у окна воскресным утром, а потом одевалась, чтобы идти в церковь, — натягивала шерстяную нижнюю рубашку, которая села после стирки и была мне узка, но меня заставляли ее носить, потому что шерстяное белье полезно для здоровья. И белые панталоны, которые завязывались под коленками, и белую нижнюю юбку, и белое вышитое платье — все накрахмаленное и жесткое. И черные шерстяные чулки в резинку, и черные ботинки. (Грум Джозеф чистит ботинки смесью из ваксы и слюны. Плевок — вакса — щетка; плевок — вакса — щетка. У Джозефа во рту бил просто фонтан слюны, и когда он плевал в жестянку с ваксой, то никогда не промахивался). И маленькие лайковые перчатки прямо из Англии, слишком маленькие. «Ах ты, непослушная девчонка, ты нарочно стараешься разорвать эти перчатки».

(Когда пытаешься аккуратно надеть перчатки, сразу покрываешься испариной, и руки тоже становятся мокрыми. Потные ладони — ужасный позор для леди. Ты все время помнишь об этом и чувствуешь себя очень несчастной.)

А небо совсем близко к земле. Тяжелое, синее и низкое. Манговое дерево было таким большим, что его тень покрывала весь сад, и земля под ним всегда была темной и влажной. К саду примыкал мощеный конный двор, горячий от солнца, пахнувший лошадьми и навозом. Рядом была душевая. Там всегда было темно и влажно. Окон не было, но дверь, когда ее закрывали на крючок, оставалась чуть приоткрытой. Свет там был всегда сумеречный, зеленоватый. Под крышей — сетки из паутины.

Каменная ванна была размером в половину большой комнаты. Для того, чтобы забраться в нее, надо было подняться по двум каменным ступеням, прохладным и приятным на ощупь. Потом можно было сесть на край ванны и болтать ногами в темной зеленоватой воде.

…И всю королевскую семью-у-у…

Услышь, нас, Господи, мы молим тебя-а-а…

Во время церковной службы я ковыряла сосновую спинку стоящей впереди скамьи и вздыхала, и подпевала молящимся, и обмахивалась старым веером на проволочном каркасе с выцветшей краской, — на нем была изображена в тусклых синих и красных тонах толстая китайская дама, откинувшаяся назад. Ее маленькие толстые ступни в шлепанцах с загнутыми носками, казалось, собирались взлететь в воздух, маленькие толстые руки сжимали пустоту.

…Помянем доктора Чарльза ле Мезурье, бедняки нашего острова всегда будут помнить его щедрость, богатые воздают должное его трудолюбию и мастерству… И настроение у вас становилось умиротворенным и меланхолическим. Бедные делают то, богатые — сё, мир вертится, и ничто не может его изменить. Все вертится и вертится, и ничто не может это изменить.

Красные, синие, зеленые, пурпурные лучи в витражах церковных окон. И восковые ступни святых с длинными гладкими пальцами.