Кормилицын Валерий - Излом

«Сейчас, наверное, опять конспектирует…»

— Как там у Пушкина в «Борисе Годунове» – народ безмолвствовал, – блеснул эрудицией.

— Давно заметил, – усмехнулся Валерий, – что старший лабораторный сотрудник, а ныне премьер – Гайдар, любит выражаться вычурно и туманно, но не вокруг и около, как Горбачёв, а научно, дабы окончательно задурить простой русский народ… Например, пословица: «Чёрного кобеля не отмоешь добела» в его исполнении звучала бы следующим образом:

«Избыток красящего пигмента меланина в шерсти самца хищного домашнего животного не позволяет изменить масть вышеупомянутого млекопитающего при помощи водных процедур…» – тряс бы он пухлыми детскими щёчками и причмокивал губками. Ну ничего–о… Как это в пословице говорится: от сумы и тюрьмы не зарекайся…

— По–гайдаровски это бы звучало: «От инфляции и пенитенциарной системы не застрахуешься», – вслед за Валерием перевёл на научный язык поговорку.

Он уважительно глянул на меня.

— Да на зоне с ним и в карты никто не сядет играть, потому как не поймут, на каком языке говорит… Козырь он назовёт доминантой, от мелких карт абстрагируется…

— И вообще… – перебил Философа, – на картах не гадают, а прогнозируют, – развеселились мы.

После Гайдара запустили концерт, и первым пел Высоцкий.

— Вот кого я люблю! – закрыв глаза, слушал барда Валерий.

— Кто же его не любит? – согласился с ним. – Главное, выпить любил, – взглянул на жену, – а тут за лишнюю рюмку распять готовы.

— Ага! Раз шесть, – подала голос Татьяна. – Они люди искусства… А человек искусства – избранник бога. Душа его живёт в иных мирах и измерениях, где много цветов, зелёные леса и, главное, добрые, умные люди… И поэтому, когда поэт просыпается в хаосе и холоде нашей жизни, где не хватает денег, а кругом хамство, предательство и ложь, он хочет забыться и поскорее уйти к себе… туда… к водопадам и цветам… потому и пьёт, чтоб не видеть обыденности зла!.. – не морщась, выпила до дна рюмку коньяка.

Мы с Валерием зааплодировали.

После концерта – вновь политика. Выступал председатель губернского дворянского собрания – граф Купершмит, директор оптового рынка. Картавя, он поведал, какая поганая, в сравнении с Западом, страна Россия и сколько тут надо поменять…

— Перемены, по его понятию, заключаются в том, чтобы банки, газеты и власть отдать картавым и прикартавливающим, – заскрипел зубами Философ.

Граф между тем клеймил русский шовинизм и великодержавность.

— Самые махровые националисты кричат сейчас о русской великодержавности, – не мог успокоиться Валерий. – Это прибалты, западные белорусы и украинцы, давно продавшие православную веру и окатоличествовавшиеся. В России их поддерживают постепенно захватывающие газеты и телевидение «демократы». Для этих, чем больше беспорядка и чем слабее страна, тем лучше… В мутной воде российской действительности прекрасно ловится долларовая рыбка. Сегодня на повестке дня стоит не коммунистический интернационализм, а русский патриотизм, именуемый врагами России — шовинизмом и имперскими амбициями. Но именно в этом и есть наше спасение и возрождение как нации. Следует самим научиться уважать себя, а после и другие научатся, — поднялся и выключил телевизор.

Татьяна ничего не поняла из его слов, я отнёсся к ним сочувственно, но мысли были заняты другим.

-… Следует создавать национальную патриотическую партию. Я создам такую, — философствовал Валерий, — и назову её «Орден русских витязей».

— Сейчас идеи нет! – вставил я слово. – И в этом наша трагедия…

— Идея есть! – стукнул кулаком по столу Валерий. – За Бога, Народ и Отечество!!!

Утром позволил себе поспать подольше в связи с наступающими октябрьскими праздниками.

«Вот бы было славно вместе с заводом на демонстрацию сходить, – остановился я, выйдя из подъезда. – Это же надо!.. Тротуар… и подлая доска грязью не обрызгает», – разглядывал трёх революционных инвалидов, сидевших на скамейке.

Немного задев меня плечом, мимо проплыла, покачивая крутыми бедрами, дама бальзаковского возраста. Худенький старичок с двумя костылями часто закивал в её сторону лысой головой со съехавшим на бок беретом и потолкал локтем небритого и безрукого ветерана гражданской войны с толстенными линзами в очках, прикреплённых к седым волосам торчавшей из‑под кепки резинкой от трусов. Уставив на даму глаза в пол–лица, тот понимающе ухмыльнулся, приложил к носу один из оставшихся на руке трёх пальцев и шумно высморкался на ботинок третьему другу. Заметив свою оплошность, заорал пострадавшему в ухо: