— В любое время.
Синтия посмотрела на папу.
— Так как… — начал я, вдруг испугавшись, что мне будет нечего сказать.
— Если ты… — начала она одновременно со мной.
— Простите, я вас перебил…
— Нет-нет, говори. Пожалуйста.
Еще ни один взрослый не приглашал меня говорить раньше его.
— Как давно вы знакомы с папой? — Я хотел, чтобы это прозвучало небрежно, но вышло как на допросе в гестапо.
— С детства, — Синтия изо всех сил старалась исключить возможные недоразумения, — мы росли вместе, в Дербишире.
Значит, он ее знает дольше, чем маму. А если бы папа женился не на маме, а на этой Синтии… и если бы у них родился сын… Это был бы я? Или совершенно другой мальчик? Или мальчик, который наполовину я?
Как подумаешь обо всех этих Нерожденных Близнецах, голова идет кругом.
* * *
Я дошел до озера в лесу и вспомнил про игру в «британских бульдогов», в которую мы играли в прошлом году, в январе, когда озеро замерзло. Человек двадцать-тридцать ребят, все визжали и скользили, куча-мала. Игру прервало появление Тома Юэна — он прилетел на «Сузуки» по тропе, которой только что пришел я. Он сидел на той самой скамье, где сейчас сижу я, вспоминая его. Теперь Том Юэн лежит на кладбище на безлесном холме, на острове, одном из кучки островов, про которые мы в январе прошлого года и не слыхали. Все, что осталось от его «Сузуки», разобрали на запчасти, чтобы чинить другие «Сузуки». Мир ничего не оставляет в покое. В каждое начало он впрыскивает конец. Листья падают с плакучих ив, словно их пинцетом ощипывают. Листья падают в воду и растворяются, превращаются в слизь. Какой в этом смысл? Папа и мама полюбили друг друга, родили Джулию, родили меня. Потом разлюбили друг друга. Джулия уехала в Эдинбург, мама в Челтнем, папа — в Оксфорд к Синтии. Мир непрестанно растворяет то, что сам же непрестанно творит.
Но кто сказал, что мир должен быть осмысленным?
* * *
Во сне на озере возник поплавок, оранжевый на блестящей темной воде, всего в нескольких футах от меня. Удочку держал Подгузник, который сидел на другом конце моей скамьи. Подгузник во сне был настолько реалистичен в каждой мелочи, вплоть до запаха, что я понял: я не сплю.
— Ой. Привет, Мервин. Боже, мне приснилось…
— Плосыпайся, соня-засоня.
— …что-то такое. Ты давно тут?
— Плосыпайся, соня-засоня.
Судя по моим «Касио», я спал всего минут десять.
— Должно быть, я…
— Сколо пойдет снег! Липкий. Скольный автобус будет буксовать.
Я потянулся, и суставы залязгали.
— А чего ты не смотришь «Лунного гонщика»?
Суставы перестали лязгать.
Подгузник посмотрел на меня так, словно это я — дипломированный деревенский дурачок.
— Тут телевизола нету, не видись? Я лыбачу. Пойдем посмотлим на лебедя.
— В Лужке Черного Лебедя нет никаких лебедей. Это уже вошло в поговорку.
— Чесется, — Подгузник сунул руку себе в штаны и принялся со смаком почесывать яйца. — Чесется.
На куст остролиста присел снегирь, словно позируя для рождественской открытки.
— Так что, Мерв, какую самую большую рыбу ты тут поймал?
— Ни лазу не поймал ни фига. В этом конце. Я лыбачу на длугом конце, у остлова.
— А там какую ты поймал?
— Там тозе ни лазу не поймал ни фига.
— А.
Подгузник глянул на меня полузакрытыми глазами.
— Один лаз поймал больсого зылного линя. Зазалил его на палочке на костле в саду. Глаза были вкуснее всего. Плослой весной. Или позаплослой. Или позапозаплослой.
Вопль сирены «Скорой помощи» возник в голом лесу, как хрупкая безделушка.
— Кто-то умирает, наверно? — спросил я у Подгузника.
— Дебби Кломби повезли в больницу. Из нее лебенок лезет.
Грачи кр-кр-кричали, как старики, которые забыли, зачем пошли на второй этаж.
— Я сегодня уезжаю из Лужка Черного Лебедя.
— Есе увидимся.
— Наверно, нет.
Подгузник задрал одну ногу и выпузырил такой оглушительный пердеж, что спугнул снегиря.
Оранжевый поплавок недвижно сидел на воде.
— Мерв, ты помнишь ту киску, что нашел прошлой зимой? Мертвую, окоченевшую?
— Я не люблю «Кит-кэт». Только соколадные яйца с клемовой начинкой.
Оранжевый поплавок недвижно сидел на воде.
— Хочешь карамелек? Это «Ревень со сливками».
— Не-а, — Подгузник запихал пакетик в карман. — Не особенно.
* * *
Большое и непонятное пронеслось у нас над головами — так низко, так близко, что можно было коснуться пальцами, если бы я от испуга не скрючился на скамье. Я сначала не понял, что это. Планер? Я пытался уложить у себя в голове форму этого предмета. «Конкорд»? Ангел-мутант, упавший на землю?
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу