John Irving - Правила Дома сидра

Он ни в чем не винил д-ра Кедра. Он знал, как легко взвалить вину на одного человека. Д-р Кедр не был ни в чем виноват; он лишь делал то, во что свято верил. Если для сестер Эдны и Анджелы он был святой, то для него он был еще и отец. Кедр знал, что он делает и ради кого. Но эта его чепуха – дергается, не дергается – не действовала на Гомера. Называйте как хотите: плод, эмбрион, продукт зачатия, думал Гомер, дело не меняется, человеческий зародыш – живое существо. И что бы вы ни делали, как ни называли – вы его убиваете. Он смотрел на перерезанную легочную артерию, которую так искусно обнажил в грудной клетке младенца из Порогов-на-третьей-миле. «Пусть Кедр называет его как хочет, это его право; плод так плод, прекрасно. Но для меня, – думал Гомер, – это младенец. У Кедра есть право выбора. У меня оно тоже есть».

Он взял поднос в руки и понес его по коридору, как несет гордый официант особое блюдо особому гостю. В это время вечно сопливый Кудри Дей тащил в сторону кабинета сестры Анджелы большую картонную коробку. Ему не разрешалось здесь играть, но Кудри вечно изнывал от скуки; лез куда не надо и был всегда начеку, как пугливый зайчишка. Гомер картонную коробку узнал, в ней привезли новые баллончики для клизм, он сам ее распаковывал.

– Что там у тебя? – спросил Кудри Дей у Гомера, держащего поднос с мертвым младенцем на уровне плеч (Кудри Дей доставал ему только до пояса).

Приблизившись к коробке, Гомер обнаружил, что в ней сидит Давид Копперфильд-младший. Кудри катал его.

– Сейчас же уходите отсюда, – велел ему Гомер.

– Гомел! – крикнул из коробки Давид Копперфильд.

– Дурак, не Гомел, а Гомер, – поправил его Кудри Дей.

– Гомел! – опять крикнул его крестник.

– Пожалуйста, выметайтесь отсюда, – повторно приказал Гомер.

– Что там у тебя? – не унимался Кудри Дей и протянул к подносу руку.

Гомер успел перехватить чумазую ручонку и вывернул ее за спину, удерживая при этом поднос с младенцем с ловкостью жонглера. Кудри попытался бороться.

– Ой, – воскликнул он.

Давид Копперфильд встал на ноги в коробке, но потерял равновесие и опять сел на дно. Гомер чуть-чуть дернул вверх заведенную за спину руку, Кудри согнулся пополам и уперся лбом в край коробки.

– Пусти, – взмолился он.

– Пущу, если сейчас же исчезнешь. Идет? – сказал Гомер.

– Идет, – ответил Кудри Дей. Гомер отпустил его, и мальчишка прибавил: – С тобой шутки плохи.

– Точно, – согласился Гомер.

– Гомел! Гомел! – все кричал стоящий в коробке Давид Копперфильд.

Кудри Дей вытер нос драным рукавом и, резко дернув коробку, уронил своего пассажира.

– Ты что! – захныкал малыш.

– Замолчи сейчас же, – приказал ему Кудри.

И потащил ящик к выходу, бросив на прощание грустно-покорный, полный немой мольбы взгляд. Он тащил ящик, покачиваясь на ходу – легко ли тащить такую тяжесть! Гомер обратил внимание, что ботинки у Кудри надеты не на ту ногу, один шнурок развязался. Но он больше не стал выговаривать ему, это уж было бы слишком, Кудри был выдумщик и неряха. Но выдумку надо поощрять, она важнее опрятности. Тем более для сироты.

– Пока, Кудри, – сказал Гомер вслед согнутой спине мальчика, незаправленная рубаха свисала у того до самых колен.

– Пока, Гомер, – ответил, не поворачиваясь, Кудри. Когда он поравнялся с провизорской, оттуда вышла сестра Эдна.

– Надеюсь, ты не собираешься здесь играть, – строго проговорила она.

– Мы уже уходим, уходим, – заверил ее Кудри Дей.

– Медна, – закричал со дна коробки Давид Копперфильд.

– Не Медна, дурак, а Эдна, – поправил его Кудри.

А Гомер как раз подошел к открытой двери кабинета сестры Анджелы; д-р Кедр сидел за машинкой, но не печатал, а смотрел в окно, даже лист бумаги не был заложен в каретку. В отсутствующем выражении его лица Гомер заметил ту счастливую отрешенность, какую вызывали пары эфира, когда д-р Кедр удалялся в провизорскую «немного вздремнуть». Наверное, это греющее душу состояние д-р Кедр умел вызывать, просто глядя в окно. Гомер думал, что д-р Кедр эфиром заглушает боль; он подозревал, что в Сент-Облаке у всех всегда что-то болит, и д-р Кедр призван эту боль исцелять. Самого Гомера от приторного запаха эфира мутило, и он никогда бы не стал его применять как болеутоляющее средство. Гомер еще не знал, что существует непреодолимое влечение. Лицо у д-ра Кедра выражало такую отрешенность, что Гомер остановился в дверях, не решаясь нарушить ее своей мрачной ношей; он уже было повернулся, чтобы уйти.