Ринат Валиуллин - Кулинарная книга

В моей голове крутилось «между нами все кончено». Сначала я чувствовал себя той отрезанной плотью, которую она проглотила, теперь же — пятном, от которого пыталась избавиться.

— Ты спишь что ли? — заглянула Фортуна в спальню, все еще соскабливая со своих ног туфли.

— Да, что-то прибило. Прилег после работы и отлетел, — открыл я глаза и посмотрел в потолок.

— Я тоже люблю спать одна, — подошла она к моей постели.

— Больше места? — заметил я пятно на ее белой юбке.

— Больше снов.

— А мне какая-то чертовщина снилась. Будто в твоих руках нож, а я, одинокий и брошенный, сижу в кафе.

— Нигде человек так не одинок, как во сне, — присела она на постель рядом со мной и погладила по голове.

— А сколько сейчас? — обрадовался я внезапной ласке.

— Шесть.

— Пора вставать, а то опять только под утро усну. Кстати, у нас сегодня утром был кто-то, или мне показалось?

— Любовь приходила. Сказала, что мы мало ею занимаемся.

— Будь она воспитанна, звонила бы, прежде чем приходить. Так что это было?

— Не хотела тебя рано будить, письмо из Франции принесли.

— Люблю письма из далека. Где оно?

— В прихожей на полке лежит. Принести? — отпустила мою голову жена. — Там еще какой-то огромный сверток.

— Это тебе. Подарок. Картина.

— Ты что, рисовать начал?

— Да, взял несколько уроков по случаю.

— Пойду, посмотрю, — вышла она, и слышно стало, как зашуршала бумага.

— Что это?

— Это ты.

— Неужели? Не устаю удивляться, как ты талантлив, — рассуждала жена из коридора.

— Каждый талантлив настолько, насколько его недооценивают.

— Ты про университет? — вошла с полотном Фортуна. На нем было три полосы разной ширины: зеленая, красная и коричневая в цветочек. Жена прислонила его к стене.

— Да при чем здесь университет, я вообще, — скинул с себя покрывало. — Как тебе портрет?

— Что я могу сказать? Три линии жизни: первая — глаза, третья — белье… той самой первой ночи. Удивительно, что ты его запомнил.

— Я и ее запомнил тоже, — уточнил я про ночь.

— Вторая, красная, видимо, страсть либо душа, — продолжала Фортуна.

— Гениально! Как ты так быстро меня раскусила?

— Голодная потому что.

— Я тоже. У нас ничего сладенького нет?

— Есть… Я.

Каким-то ветром меня занесло на филфак. Я начал преподавать испанский в этом институте благородных девиц. Мужчин не хватало. Единицы из них, видимо, как и я, попадали сюда случайно.

Филфак издревле считался рассадником женственности и безнравственности, так как нравиться девушкам здесь было некому и они увлекались чем попало. Первый раз, когда я вошел в аудиторию, — будто лишился девственности. Так было еще несколько раз, пока не привык и не освоился. Я чувствовал, как на меня смотрят, но еще не мог получать от этого удовольствия. Это можно было сравнить с молодой женщиной, едва начавшей половую жизнь. Когда любопытство уже удовлетворено, а наслаждение еще не пришло. И вот в ожидании оргазма она останавливается то ли перевести дыхание, то ли покурить, то ли позвонить маме и спросить, что делать дальше, когда же наконец будет приятно. Я держался до последнего, точнее сказать, мораль меня держала и не давала расслабиться, почувствовать себя султаном в гареме. Полгода ушло на акклиматизацию. Разница в возрасте практически стерлась. Робость уходила, но медленно, как бы я ее не подгонял.

У меня не было большого опыта общения с женщинами, скорее в этом общении мне приходилось ощущать себя подопытным. Так, пара недолгих бездетных романов. Я смотрел на мир, на девушек чистыми сухими глазами. А они на меня.

Сегодня семь прекрасных баб глядели на меня в упор. Подсознательно я еще на первом занятии с этой группой выделил самую симпатичную. Если препод говорит, что у него нет любимчиков, то он, безусловно, лукавит. Не верьте, даже преподу нужна муза, на которой он и сосредоточит свое внимание, словно она не что иное, как глаза данной аудитории. В этом, несомненно, есть эстетическое удовольствие. Даже говорить легче, когда в атмосфере витает симпатия. Она словно кислород, которого иногда так не хватает для легкости общения.