Патрик Несс - Жена журавля

— Ты должна, госпожа, или я найду, как уничтожить тебя. Ты знаешь, что это правда. Мы не предназначены друг для друга.

— Мы предназначены только друг для друга.

— И это правда. Мы одно и то же, и мы разные, и каждая секунда, когда я не могу сжечь тебя, расплавить тебя, уничтожить тебя насовсем всей моей любовью к тебе, — это адская мука от невозможности проникнуть в тебя. А потому я буду и дальше разрушать наше детище — этот мир. — Он наклоняется к ней, и его обнаженное сердце бьется все быстрее. — Если только ты не простишь меня — однажды и навсегда, госпожа.

— Я не могу.

— Ты знаешь, что я говорю правду, госпожа.

— Да.

— Тогда действуй. Проткни мое сердце. Ослепи меня.

— Не могу.

Его глаза вспыхивают.

— Тогда ты не любишь меня.

Она вздыхает. И поднимает руку, чтобы пронзить его сердце.

— Вперед, госпожа, — говорит он, закрывая глаза. — Прости меня. Умоляю.

Ее рука зависает, готовая упасть, готовая завершить его мучения, которые — и она понимает это — так же тяжелы для нее, как и для него. Она любит его, и всё это невозможно. Она ненавидит его, и это тоже никуда не годится. Она не сможет с ним быть. Она не сможет быть без него. И обе ее руки горят, одновременно правые в том, что готовы перемолоть все клише, все заезженные шаблоны в дорожную пыль.

Но чего она не сможет — чего она не сможет уже потому, что это не имеет альтернативы, — не сможет никак, ни за что, никогда — так это простить его.

За то, что он любит ее. Обжигает ее. Желает ее. За то, что он заставляет ее мстить ему самим фактом своего существования.

Она не сможет простить его никогда.

Она никогда не избавит его от страданий. Как и себя.

Она опускает руку и дарует ему жизнь.

— Тебе нужно идти.

— …

— …

— Ты серьезно?

— Серьезно.

— Но сейчас три… нет, уже почти четыре утра!

— Я хочу, чтобы ты ушла.

— Ты очень тяжело дышишь, Джордж. Ты нормально себя чувствуешь?

— Пожалуйста, я прошу, чтобы ты…

— Но какая разница, уйду я сейчас или через пару часов?

— Рэйчел…

— Ты же сказал, что сегодня она у тебя не остается — она работает дома. Чего ты, как ни странно — и как ты сам жалуешься, — до сих пор ни разу не видел.

— Да, не видел.

— Какое в тебе странное сочетание силы и слабости, Джордж.

— У тебя изменилась манера речи. Ты заметила?

— Люди меняются. Люди — становятся.

— Люди… что??

— Ты вообще знаешь, почему я здесь? И зачем ты позволил мне прийти к тебе сегодня?

— Чтобы я смог тобой обладать.

— Чтобы ты… ох, ладно, ты победил. Странный вопрос, понятное дело. Хотя, впрочем, нет — на самом-то деле это я позволяю тебе мной обладать. Большая разница! И когда я так поступаю, я тоже владею тобой, разве ты не видишь? И разве не этого ты боишься с ней? Того, что ею ты не обладаешь.

— Все это совершенно на тебя не…

— А если ты не обладаешь ею, как она может обладать тобой? И разве это ей нужно? Ты ведь только об этом и думаешь, правда? Думаешь, с одной стороны, она, конечно, лучшее, что когда-либо происходило в твоей печальной маленькой жизни; но с другой стороны, а не пошла бы она к черту со всеми своими секретами и неуловимостью! Вот и пошли ее куда подальше. Ведь это ты разозлился на нее и поэтому позвонил мне, а не наоборот, ты не забыл?

— Рэйчел, я правда хочу, чтобы сейчас ты ушла.

— Но здесь вопрос глубже. Если она не позволяет тебе обладать ею, как она может хотеть обладать тобой? Ведь все, чего мы хотим, это кому-то принадлежать, разве не так, Джордж?

— Убери, пожалуйста, оттуда руку, прошу тебя. Я попросил тебя уйти.

— Но все дело в том, что…

— Слезь с меня.

— А ты заставь меня! Все дело в том, что я знаю, что именно ты чувствуешь. И прекрасно понимаю, каково это.

— Рэйчел, я сказал…

— Один последний разок, Джордж. Мы ведь оба знаем, что больше шанса не будет. Я на таблетках, так что о последствиях не беспокойся. Вот и все, это единственное, чего я прошу, один последний раз — и я уйду.

— …

— …

— …

— Но прежде, чем я это сделаю…

— Рэйчел!

— Я должна тебе кое-что сказать. Все эти годы я играла в обладание кем-нибудь, ты заметил? Постоянно старалась кого-нибудь удержать при себе. Но знаешь ли ты, какое это страшное одиночество, Джордж?

— Я…

— Нет, ты не знаешь. Ни черта. Тебе только кажется, что ты знаешь цену одиночеству, но ты не понимаешь. Потому что позволяешь другим обладать тобой. И всем вокруг именно это в тебе и нравится. Хорошо, если они пообладают тобой, а потом насытятся и пойдут себе дальше, но я сейчас не об этом. Я о том, что когда они встречают тебя впервые, ты предлагаешь им себя, Джордж. Вот в чем дело. Ты раскрываешь им объятия и говоришь: вот он я, берите меня, обладайте мной…