Михаил Сергеев - Последний мужчина

— Василий Иванович, вы в порядке? — Сергей прервал его раздумья. И, встретив утвердительный взгляд с неуместно подмигнувшим ему левым глазом, чуть стушевавшись, словно почувствовав то многое, чего не успеет сказать сегодня, продолжил:

— Ну… да… Пришел интернет. Они получили доступ не к миллионам, а к миллиардам. И вновь навязывают нам свои взгляды. Объявляют нормой уже и те, в чудовищности которых всего несколько десятилетий назад не сомневался никто.

Гость как-то обречённо вздохнул. Желание конца всему пережитому за пять часов уже не скрывалось. Как и понимание, что конец этот примирил бы обоих.

— Усилий требуется все меньше, каток набирает обороты. Ведь карлики подписали договор и внимательно следят. И однажды тем же голосом на известных площадях объявят других людей врагами. И только свои цели — высокими. Люди поверят и пойдут убивать. И матери снова отдадут им сынов. Знакомо? А потом, уже после катастрофы, будут умильно говорить об ожидании писем с фронта, как родные не спали ночами, хотя и тогда правда состояла в другом — не было страшнее человека, чем почтальон, во времена, когда два зла бились насмерть, отнимая у одних мужей, у других отцов. Ждавшие помнят, что в половине пятого он неотвратимо подходил к дому. А в пять поднимался по их лестнице. Каждый день. И не было ничего на свете, кроме тех минут умирания от стука в дверь. И по эту, и по ту сторону фронта! Но совсем другого фронта. Такая правда — лишь кусочек линии, разделяющей нас и по сей день. Тот страшный почтальон приходит к нам уже не только в пять, но следует за нами каждую минуту, каждый день. И ведёте его вы… А дальше вырос Занусси, помните? — «Совершенно непонятно, как люди справятся с богатством». «Если с успехом расправляются с любовью», — добавил бы я. Не сознавая, невольно он прикоснулся к обратной проекции двуногого существа, обтянутого кожей, увидев не только последнее. После этих слов вы начинаете глубже проникать в неё, осторожно ступая в неведомое, где в тумане… — Сергей медленно нарисовал рукою полукруг, — проступают уже другие вопросы: «Совершенно непонятно, как люди справятся с восторгом ревущей толпы, с вниманием к себе. Заменив его вниманием к человеку — незнакомому и такому далекому до сих пор от них. С властью, отдавая людям власть над собой и радуясь этому. Лечение души не сопровождается восторгом. Оно проходит в тишине. Но если опять убивать братьев — конец. На договоре проступит и ваша подпись, господин в шляпе! Без ваших шляп люди не поверили бы! И пока мы не поймем, что Вагнер и Освенцим, восторг кем-то и убийство — одно и то же, будем отдавать себя и своих детей! Им!

Лицо гостя стало бордовым. Дыхание тяжёлым. Приблизившись к Меркулову, он повторил:

— И своих детей…. Если не подвергать сомнению всё, во что предлагают верить, за что бороться и ради чего жить. И те, за океаном, и свои, и вы…

Тягостная духота не удивляла окружавшие их стены. Ни птичий стук за окном, исчезнувший вместе с полученным ответом, ни шум театрального люда за дверью, который, впрочем, исключён в такое время, — ничто уже не тронуло бы немых свидетелей наполнения «словом» маленького мира двух таких разных и одновременно похожих на всё человечество мужчин.

— А теперь мой вопрос, — Сергей посмотрел в упор на хозяина кабинета. — Догадайтесь, скольких пальцев хватит, чтоб перечислить настоящие произведения искусства?

Меркулов почему-то замер, но взгляда не отвёл. Вопрос обескуражил его. И не только вопрос. Он поймал себя на такой мысли именно сейчас. И неожиданное, необъяснимое появление этого человека в его жизни, такие же неожиданные взгляды, которые со всей ясностью начал воспринимать только в последние минуты разговора. Какое-то особенное, неподвластное ему раздражение, также подступившее в эти самые мгновения, несправедливость и непонимание причин которого ещё больше расстраивала Василия Ивановича, рождало в нём гнетущее чувство неизбежности предстоящей переоценки своей жизни.

С другой стороны, там, в глубине души, где-то в её гулких переходах, о которых ещё вчера и не подозревал, зрело ощущение, что столь неприятное раздражение это крылось вовсе не в причинах визита непрошенного, невесть откуда свалившегося гостя, а в нём самом, в тысячах поступков и решений, принятых и совершённых им же. По собственной воле. Поступков, сожаление о которых нарушило бы ставшее таким привычным и спокойным течение времени.

— Молчите? Вот они-то и тронут вашего маньяка!