Михаил Сергеев - Последний мужчина

Гость, в который раз не выдержав, покинул стул и, подойдя к двери, тут же обернулся:

— А вот если сюжет рождает в человеке сопереживание, боль в сердце и желание изменить жизнь, чтобы такого не случалось, значит, он приносит плоды жизни вечной самому художнику и пастве его. Признание не на земле. Не в собственных галереях и концертных залах, не на бенефисах и не кассовыми сборами. И даже не в известности и уважении. Иного признания жаждет душа, но вы не слышите её, а бьёте наотмашь. Постарайтесь отвести свою руку. И подлинность искусства восторжествует. Тогда вы сможете сказать исцеляющие душу слова: «Я о многом жалею в жизни!» И станете настоящим творцом. А люди хоть чуть-чуть, пусть на капельку станут лучше. Количество таких «капелек» и есть мерило нравственности произведения, его подлинности. После «Гамлета» такого не произойдет. Исключено.

Сергей опять зашагал по кабинету туда и обратно. Казалось, он ничего не мог придумать, кроме этих ритмичных, отстранённых от происходящего шагов, чтобы как-то сосредоточиться, не потерять мысль.

— Значит, я должен ме-нять-ся и сам, — задумчиво, по слогам заключил Меркулов.

— Безусловно.

— Так ведь и меняюсь. По молодости любил принимать под Шопена, последние лет пятнадцать пью под Моцарта, сейчас, как заметили уже, и под оскорбления готов, — он невесело усмехнулся, — а лет через десять под то, что смогу разжевать. Не радующие изменения.

— Ну и юмор у вас, — гость покачал головой.

— И все-таки попробую возразить. — Хозяин хрустнул пальцами рук. — По вашим признакам под мнимое искусство попадают и детективы, и ряд других жанров, включая любовные романы, повести — они, скажем, относительно нейтральны.

— Нейтральность исключена. Человек — не амёба. Они четко попадают под второй признак — нравственное отношение художника к произведению. Потому и могут находиться только по разные стороны черты. Одни созданы распахивать окна, другие — прогибать полки. Последние плодовиты. Весомость детектива — не в описании вершимого злом или усилий противодействия ему — внешней стороны, что автор делает исключительно для себя, уговаривая человека раскрыть книгу. То же и в романе. Вами и так воспитан читатель, ищущий легкодоступного удовольствия. Задача у автора посерьёзней. И единственная! Напрячь совесть своих подопечных, заставить задуматься и ощутить совершенно иное удовольствие — радость за них. Для чего и получил могучее оружие — талант. Наполнить! Наполнить поступки, мысли и события нравственным содержанием. Единственным богатством, что есть у него, которое нельзя купить, приобрести или занять. Принимается только даром. Даром и отдаётся. С радостью тратится. И сколько ни отдай, восполнится. Поделиться с героями, чтобы те поделились с читателем. Невыполнимая задача для просто тянущихся к перу. Отдавать нечего. Берут особняками. Ну, а тянется сегодня… как за дармовой чаркой на гульбище. Но платить придётся. Потягаться с Конан Дойлем готовы все. Да только виртуозность англичанина в выполнении второй задачи не просто не видна им, а и понята быть не может. Ну нельзя увидеть того, чего у тебя нет. С чем тебя не знакомила мать. Так-то!

— И вам их не жаль?

— Авторов? Нет. Жалко людей, которые могли бы узнать такие захватывающие вещи, перед которыми меркнет всё.

— Например?

— Например? События пока единственной настоящей драмы в мире. Удивительность места действия, нечеловеческий размах! Поразительность поступков действующих лиц и невероятное, недоступное пониманию разума поведение зрителей. Где герои сыграли самих себя, кроме одного. А как высок и величествен финал! Непостижимо! Вот кисть, вот палитра, вот дух!

— ???

— Не время, — говоривший сделал выразительный жест рукой. — А Коперник все-таки был не прав. Земля — центр Вселенной. Знаете, последнее время я прихожу к выводу, что даже то, о чем говорим мы с вами, не так значимо. Первостепенными остаются изменения в себе. — Взгляд его неожиданно стал отстранённым. — Но для этого надо сойти в себя… и узреть обширные своды. С них срываются капли времён и падают в глубины мрака. Здесь приглушён шаг твой. Гулкие переходы наполнены реющим звуком, словно бьют свои удары бесчисленные маятники. Нагоняют и перегоняют друг друга неисчислимые ритмы… Упруго жужжат веретена судеб. — Сергей сглотнул. — Только побывав там, можно увидеть, как воссияет Звезда Утренняя.

Меркулов, замерев, с некоторой настороженностью наблюдал за ним.