Катарина Причард - Негасимое пламя

— Уж не раскаиваетесь ли вы в том, что сделали из меня оратора? — насмешливо спросил Дэвид.

— Нет, потому что уверена, что вы не бросите писать.

— Это-то вряд ли, — заверил ее Дэвид. — Но я с удовольствием ожидаю каждого своего выступления на Ярра-Бэнк. Отношусь к ним с каким-то странным благоговейным чувством, словно они приобщают меня к братству людей, к духовному единению с ними.

— Какой же вы идеалист, — вздохнула Шарн. — Мне иногда прямо страшно за вас становится, Дэвид! Да, да, я знаю, это я научила вас видеть в слушателях только друзей, я и сама склонна подчас приходить в поэтический восторг от людских добродетелей; но мы должны трезво смотреть в лицо фактам и ясно понимать, какие трудности стоят перед нами в борьбе за мир и социализм. Вы же знаете, любой скандал или шпиономания могут напрочь все испортить, а газетам проще простого вызвать массовую патриотическую истерию.

— Не эту ли цель преследуют некоторые видные политические деятели, пытаясь сорвать Конгресс? — лукаво спросил Дэвид. — Но мне думается, наша уважаемая публика уже научилась распознавать мошеннические трюки, имеющие целью причинить ей вред.

— Хотелось бы верить, что вы не ошибаетесь! — поддаваясь его заразительному оптимизму, сказала Шарн. — Во всяком случае, похоже, что Конгресс будет иметь колоссальный успех.

Они подошли к деревянной скамье под только-только зазеленевшим деревом.

— Давайте посидим здесь, поглядим на закат, — попросила она.

Лучи солнца, пробиваясь сквозь нависшую над городом плотную пелену дыма и тумана, длинными вздрагивающими полосами падали в реку. Пышные облака со сверкающими краями неслись но небу, тусклым золотом окрашивая дальний берег реки. Отражаясь в мерцающей глади воды, они становились мимолетными видениями волшебной красоты.

— О Дэвид, — склонившись ему на плечо, горячо прошептала Шарн, поддавшаяся очарованию минуты. — Не покидайте меня снова!

— Не покину, — мягко сказал он, догадываясь, что она имеет в виду время, когда по его вине прекратились их дружеские отношения.

— Неделями, месяцами не видеть вас, не говорить с вами! — вздохнула она.

— Разве это было так уж тяжело?

— Ужасно! — просто ответила она. — Я не могла представить себе, чем обидела вас. Никаких объяснений, ни письма, ни словечка, ничего.

— Простите меня! — Дэвид не мог заставить себя рассказать ей о страшном душевном разладе, в котором он пребывал, когда проявил такую черствость к ней. — Меня охватило чувство полной безнадежности, — пробормотал он. — Я сбился с пути. На какое-то время стал чуть ли не предателем нашего дела, Шарн.

— Я совсем не желаю знать, почему это случилось, — быстро ответила она. — Мне достаточно того, что я счастлива сейчас с вами.

Возвращаясь домой уже окутанными сумерками окраинными улочками, Дэвид в смятении раздумывал над словами Шарн.

Уж не признание ли это в любви, размышлял он, сделанное со свойственным ей прямодушием? Сколь ни переполняли его сострадание и нежность к пей, Дэвид сердцем понимал, что ему предложен дар, принять который он не может.

Он сознавал, что копанье в себе, которому он поддался год назад, отшатнувшись от искренней сердечной дружбы, связывавшей их, в немалой степени содействовало глубочайшей душевной депрессии, в которую он погрузился. А вслед за тем предался полному пессимизму, считая, что миром правят голод, алчность и насилие, а людьми движут лишь невежество, лицемерие и трусость.

Но ведь именно негаданная доброта этих далеко не совершенных людей, ехидно напомнил он себе, вызволила его из глубин отчаяния и вызванной этим отчаянием болезни. Веселый чужестранец Чезаре ухаживал за ним и кормил его; Джан, казалось бы, безразличная ко всему, кроме собственной выгоды, с беспечным великодушием вернула ему веру в себя и в свои силы. Он был благодарен им не только за их доброту, но и за то, что они сумели вновь убедить его, что человеческой натуре свойственны проявления безграничного сострадания, в чем он было усомнился.

Он вновь обрел веру. Утверждение «Столько хорошего в худших из нас, и столько дурного в лучших» относилось ко всем без исключения людям. И это примирило его с необъяснимыми противоречиями в поведении людей и их психологии. Противоречиями, которые были свойственны ему в такой же мере, как и всем другим.

Человек не знает, не может быть уверен, как он поведет себя, когда на него начнут оказывать давление находящиеся вне его контроля силы. И все же в душе каждого постоянно тлеет прометеев огонь, невольно объединяя людей, вспыхивая ярким пламенем каждый раз, когда надвигаются события, ставящие под угрозу всеобщее благо. Разве можно было бы перенести войну со всеми ее ужасами и жестокостью, если бы солдаты не верили в то, что они сражаются отнюдь не ради своей выгоды, а во имя высоких идеалов, что они с готовностью жертвуют своей жизнью, своей надеждой на счастье во имя чести, патриотизма, свободы.