Элеонора Долгилевич - Яблоки на асфальте

Телефон. Моя художница. С тревогой в голосе:

— Очень много ворон, ты не замечала?

— Нет.

— Страшно стало жить… Я чувствую — что-то произойдёт.

— Где? У нас в Волгограде? Или в стране?

— Да. Вот увидишь…

— А почему вдруг такое отчаянное восприятие действительности? Всё уже, моя трусиха, произошло — в прошлом веке минувшего тысячелетия.

— Что ты имеешь в виду?

— То и имею. И виной, или причиной, тех событий и перемен были вовсе не вороны, согласна?

— Да, но их так много!.. Раньше никогда столько не было.

— Хорошо, я понаблюдаю, глазами пошастаю. Хотя и сейчас есть что сказать тебе.

— Говори.

— Вот возьми сравнение: «как вороново крыло». Оно мне очень нравится. У моего отца — всегда это помню — волосы крупными кольцами завивались и мягко ложились чёрными атласными волнами — вороновым крылом. Красиво?

— Очень.

— Ну да, ты же рисуешь. И иногда представляешь всё не как обычный человек — вот и придумала себе страшилку.

Люди по-разному относятся к воронам. Кто считает их коварными, хитрыми. На Востоке же они являются мудрыми спутниками богов, символизируют сыновье почтение, долголетие, хотя на самом деле живут семьдесят — семьдесят пять лет.

Словом, надо посмотреть-подглядеть, тогда и решим, стоит ли пугаться. Договорились?

— Кажется.

Туська, жмуристо выжавшись из шкафа, чуть послушал и пошёл в другую комнату, я следом, прыгнул на гладильную доску у окна и стал смотреть — по утрам он так делает всегда. Подошла. Гляжу вместе с ним.

Воробьиные комочки-пушистики нанизались лохматым рядком на тёмную полосу голой веточки, укутавшись молочной дымкой не то мокрого тумана, не то мелкого дождя. Неотрывно глядя на нас с котом, терпеливо ждут.

В утреннем свете на ближнем ясене у самого окна сияют крупным жемчугом капли росяных серёжек — мой любимый бусенец, прощальные слёзы осени…

— Ну, Тунька, спасибо тебе!

Одеваюсь, хватаю хлеб, зёрна и бегом на улицу. Дверь подъезда гро́мнула за спиной, слетаю со ступенек. Успеть! Ещё глоточек поздней влаги, дождевой чистоты и нехолодной свежести…

Двор.

— А где мои орлята-чикунята? Эй!

Крылатые шарики, уже не чирикая, затрепыхались торопливо-плавно над головой, издавая короткие, тихие, волосочковые звуки, как далёкие скрипочки лёгким смычком чуть слышно — цинь… ци… ци…

— Привет, крошечки-горошечки! Я тут.

Сею, рассеиваю немного еды. Быстро печатают носиками ломаную линию, полукруг… Кру́гом, кружочком, нос к носу… Управившись, скачут возле, а кто уже на ветках — нахохлившись.

Осень ноября давно выстудила со двора тепло и засыпала землю постарело сморщенными, продрогшими листьями, укутала голые столбики деревьев прозрачной видностью тумана. Ещё их три-четыре, и зима спрячет от меня ненаглядную красоту щемящего, грустного увядания, засыплет, утопит в снегу.

«Подожди! Дай посмотреть, полюбоваться!»

Под ногами густо шикают листья, а под ними ещё смело зеленеет трава, упрямо напоминая своей яркостью, что лето ушло, но не окончательно и бесповоротно, а чтоб пробиться весной из-под холодного снега снова и снова…

Завеса тумана как бы редеет, расступается, и передо мной в лучах стылого солнца золотится изящная вербочка, опуская долу тонкие ветки-волосы с редкими жёлтыми листиками-бантиками. Чудо-блондинка в этом загадочном мареве!..

Захлопало сбоку. Это стайка голубей.

— Вы почти опоздали. — Сыплю крошки им. Среди одинаково сизых и моя розово-белая. — Наедайтесь, скоро зима и борьба за выживание.

«Кар-р!..» — над головой гортанно-неприятное сзади. Не птичка певчая!

Оглядываюсь. Стоят вороны, вразброс, чёрные-чернющие, как грачи, штанишки лохматятся на концах. Одна — большая, серая, голова, крылья и хвост чёрные — сидит на дереве.

Наблюдаем: они за мной, я — за ними.

Бросаю и им кусочки покрупнее — добычей. Стоят. Ждут.

— Берите, это вам! — сделала два шага к ним. Прыг-прыг от меня бочком. Остановились, смотрят, оценивая и не доверяя.

Ясно. Отворачиваюсь и как бы иду к голубям. Тихо оглядываюсь: чернухи, нанизывая кусочки хлеба, отлетают подальше и медленно их щиплют длинными, чуть согнутыми клювами. Серая подняла один больший кусок — и на своё дерево, там рвёт его, придерживая лапой.

…Вороны облюбовали себе в нашем дворе самое большое дерево — раскидистый вяз, что над огороженной сетчатой футбольной площадкой. За ней набросаны кульки, всяческий мусор.

Один пакет с чем-то. Серо-чёрная ворона села возле и теребит, щиплет его — надо открыть. Не получается.