Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

Яркий солнечный свет пробудил его. Он заснул прямо за столом. Утренние лучи падали на его голову, лежавшую на руках. Ламприер поднялся, надел очки, потом снял их, чтобы протереть, снова водрузил на нос и опять уселся за стол. В комнате было жарко, и он взмок от пота. Начался день ожидания.

Позже в газетах скажут, что одиннадцатое июля было самым жарким днем этого года. К полудню в комнате уже было невозможно дышать. Ламприер открыл окна, но не было ни малейшего движения воздуха. Улица превратилась в раскаленную топку. Солнце медленно ползло с востока на запад, отражаясь в стеклах дома напротив. Ламприер попытался отвлечься и стал перебирать книги, в которых больше уже не нуждался, так как словарь был завершен. Он начал было читать рассуждения Оппиана о рыбе, но мысль о прохладных океанах только усугубила пытку, и, отложив книгу, Ламприер растянулся на постели, думая, что он мог упустить в своем словаре. Насколько он мог вспомнить, все было на месте. Септимус приходил на прошлой неделе и унес последние страницы. Ламприера мучили сомнения. Несколько раз ему чудились легкие шаги на лестнице, и он вскакивал с постели, чтобы открыть дверь, но за дверью никого не было. Было только ожидание.

Возможно, она имела в виду что-то другое. Приходи за мной «завтра». Разыщи меня «завтра». Может быть, это было предупреждение и к ночи он уже будет лежать на постели недвижным и бездыханным, как лежал на своей постели Джордж. Но мысль о том, что она может прийти и не застать его дома, не позволяла ему выйти на улицу. Тень от его дома медленно удлинялась и накрывала дом на противоположной стороне Саутгемптон-стрит; улица была безмолвна, словно удушающий зной поглотил все звуки и шорохи. Время от времени Ламприер глубоко вздыхал, но легкие его наполнялись не воздухом, а жаром. Из угла на его мучения с тайным злорадством смотрело апельсиновое дерево.

К концу дня жара начала меняться. Она стала более тяжелой, удушливой, вездесущей. Когда зашло солнце, Ламприер поднялся с кровати и выглянул в окно, но воздух оставался по-прежнему вялым и неподвижным. Ламприер плеснул в лицо водой и снял очки. И тут раздался незнакомый стук в дверь: один-единственный негромкий удар. Ламприер глубоко вдохнул, взял себя в руки и пошел открывать.

— Ах, Джон…

Ламприер сделал шаг назад; плечи его поникли от разочарования, смешанного с облегчением. Это был Септимус. Казалось, он колебался, стоит ли входить в комнату. Обычно он барабанил в дверь весьма внушительно, а если у него была при себе трость, то он мог бы своим стуком разбудить и мертвого. Обычно он проходил в комнату сразу, не спрашивая позволения. Но Ламприер видел на лице его отсутствующее выражение — такое же, как в предыдущие два визита.

— Входи, — сказал он, и Септимус переступил через порог и застыл на середине комнаты. Повисло молчание.

— Что? — спросил Ламприер. Септимус повернулся.

— Ах, Джон, — произнес он, словно только что заметив его.

— Да?

— Да.

— Что? — У Ламприера и до того бывали подобные беседы с Септимусом. Обычно они раздражали его, но на сей раз Септимус казался искренне растерянным.

— Я думал о статьях. Если ты закончил последние, как я надеялся, то неплохо было бы собрать их.

— Да, — сказал Ламприер, — но я отдал тебе последние две недели назад. — Он с любопытством вглядывался в лицо Септимуса. — Где ты был? Где Лидия?

— Ох… — Септимус неопределенно махнул рукой. Ламприер снова пригляделся к своему другу. Он разрывался между желанием выяснить причину его растерянности и необходимостью выставить Септимуса прежде, чем придет Джульетта. Септимус оглядывался по сторонам, словно в поисках чего-то, что едва ли могло бы здесь найтись.

— Ах, Джон… — повторил он.

Взгляд Септимуса остановился на розовом пальто, переброшенном через спинку стула. Это вроде бы помогло ему вернуться к обычному, шумному и суетливому состоянию, и он принялся укорять Ламприера за то, что он привел пальто в такой плачевный вид. Рваный карман сейчас особенно бросался в глаза.

— Я ходил к портному, что живет наверху… — начал было Ламприер, застигнутый, можно сказать, врасплох. Он хотел рассказать о необычно узкой сфере деятельности портного, но тут Септимус, по-видимому, снова обрел бодрость духа.

— Не вздумай больше ходить к этому мерзавцу! — взорвался он. — Он мне однажды зашил рубаху. Потрясающая работа! Однорукий пьяница, и тот сделал бы лучше… — Он продолжал крыть портного на чем свет стоит, пока Ламприер наконец не расхохотался. — Знаешь, как он работает? Засовывает иголку себе в задницу, потом глотает брюки…