Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

— Вот, — он протянул листок Эбену. — Приходите оба. И никому ни слова, понимаете?..

Эбен взглянул на листок и прочел: «Тайное гала-представление. Тринадцатого июля. На два лица». Дальше стояла подпись: «М. Столкарт».

— Через пять недель. Только для знатоков, понимаете? Марчези будет петь на представлении… — Мармадьюк слегка дернулся от разочарования. — Больше я ничего не могу сказать, это тайна, понимаете? Да, тайна. Но черепахи, — он снова стал серьезен, — вот это будет настоящий спектакль. Их начнут поднимать в два часа. Приходите! — увещевал он. — Наслаждайтесь! — Он продолжал махать им вслед рукой, когда Эбен и Рой уже выходили из фойе. — Приходите, приходите все!

Он все еще махал, когда они выбрались на улицу. Большую часть обратного пути Рой хранил молчание, но, свернув на набережную, он наконец откашлялся и произнес:

— Забавная штука с этими черепахами. Эбен удивленно воззрился на него.

— Что ж, тогда пойдем поглядим, — ответил он, радуясь, что можно хоть скрасить другу неудачный вечер.

И вот, восемь дней спустя, прогуливаясь по пристани и услышав, какое сегодня число, Эбен от души выбранился, во-первых, из-за черепах Мармадьюка. Они прозевали черепах.

— Ничего страшного, — сказал Рой.

Они как раз проходили мимо «Вендрагона».

— Дело не только в этом, — сказал Эбен, ужасно злясь на самого себя. — Мне сегодня нужно было прийти на похороны.

В другой части города, залитого слепящим солнцем и полурасплавленного от зноя, за Флит-стрит, между Стрендом и изнемогающими от духоты трущобами Черинг-Кросса, в театре Столкарта поднимали черепах. Неуклюжие, широкие, бело-розовые черепахи, дважды испеченные в печах фабрики Коуда, раскачивающиеся на канатах, словно какие-то невероятные маятники, пока их дюйм за дюймом поднимали к небесам и кровлям, туда, где на крыше оперного театра рабочие вращали подъемный ворот, потели, ругались и втаскивали неповоротливых животных через парапет (еще около ярда, каждая черепаха в полтонны весом), — а люди, стоявшие внизу и державшие тросы, двадцать шесть раз падали на колени, услышав, что очередное исполинское изваяние приземлилось на крышу. Этим утром фабрику Коуда покинули двадцать семь фургонов; они проехали друг за другом по Нэрроу-уолл, пересекли реку по Вестминстерскому мосту, преодолели крутой, но короткий подъем Кокспер-стрит и прибыли на место назначения, к Хеймаркету. В каждом фургоне находился ящик, плотно набитый соломой, а в соломе лежала черепаха с самодовольной ухмылкой травоядного существа и приземистыми ножками, сотворенными, как и все прочие детали, вплоть до пластинок панциря, из молочно-розового камня Коуда.

Солома и разломанные ящики валялись неряшливой грудой у оперного театра. Двадцать шесть фургонов уже были пустыми. Мармадьюк Столкарт забегал туда-сюда в возбуждении, когда последнюю черепаху извлекли из упаковки, перевязали канатами за подбрюшье и медленно вознесли к парапету: ведь это была предводительница батальона, первая среди равных, единственная, которую смогут узреть бесчисленные толпы зевак, которые теперь наверняка сбегутся к театру Столкарта. Болджер со своей записной книжкой не давал ему покоя, но Мармадьюк отмахивался от него. Его не волновало и то, что Марчези обдирал его как липку, изобретая разнообразные болезни и выискивая лазейки в контракте, чтобы не появляться перед публикой. Не волновало его и то, что деньги Кастерлея уже кончились, что других денег не было и что настоящие ценители искусства редко заглядывали в его театр. Мармадьюк не понимал беспокойства Болджера по поводу договора с виконтом об аренде театра, хотя Болджер был убежден, что десятого июля случится нечто такое, что приведет к окончательной катастрофе и он, Мармадьюк, будет разорен, а значит, будет разорен и сам Болджер. на котором лежит ответственность за ущерб. Столкарта не беспокоили ни лозунги, ни Фарина, ни головорезы, слонявшиеся по улицам в поисках приключений и ни за что ни про что избивавшие мирных прохожих; ни жара, ни похороны, на которых он, как и Эбен, должен был присутствовать этим утром (она же должна понимать!), ни мучения наемных рабочих фабрики Коуда. Единственное, что заботило Мармадьюка, глядящего на то, как последнюю черепаху ставят на место и поднимают на задние лапы, чтобы она приветственно улыбалась публике из-за парапета, — это его черепахи. «Приходите, приходите все, — торжествующе думал он. — Приходите все, друзья и враги, и мои черепахи покорят вас всех!»