Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

Приятели опрокидывали стакан за стаканом, и Назим все более ясно осознавал свою ошибку. Он должен был следить за каретой или за фургоном или уж остаться и обыскать фабрику. Он взял ложный след. Даже после смерти Ламприер ухитрился его обмануть. Назим повернулся и пошел домой. На Вестминстерском мосту какая-то назойливая старуха уговорила его купить яблоки. С карманами, набитыми яблоками, он пробрался в свой подвал. Было тихо. Карин спала на полу как раз над головой. Назим осторожно открыл люк и бесшумно скользнул в комнату. С неуловимой скоростью выхватывая яблоки по одному из кармана, он сложил их возле спящей. Потом он вернулся в подвал. Итак, он допустил очередную ошибку, избрав тупиковый путь вместо верного следа. Ему казалось, что он плывет по морю, сражаясь со встречным ветром и враждебными течениями. Сильнее, чем когда-либо, он чувствовал, что может потерпеть поражение из-за неожиданной потребности совершить хотя бы один-единственный добрый поступок. Женщина проснулась, и ее изумленное радостное лепетание сказало ему, что она обнаружила его подарок. Назим лежал на полу, глядя в темноту. Наконец взошло солнце, заглянув ослепительно белым лучом в подвал. Назим услышал, как женщина захрустела яблоком, и улыбнулся. А Ламприер удовлетворенно хихикнул где-то рядом.

И вот подули мощные ветры и развернулись широкие паруса. Весна покидала африканское побережье и двигалась к северу, к Средиземноморью и Адриатическому перешейку. Здесь, где резвые тунцы охотятся среди сверкающих косяков сардин, океанические течения, лишенные силы, почти замирают. Водам, бьющимся о побережье близ Триеста, Фиуме и Венеции, понадобилось сорок дней, чтобы добраться сюда, и еще сорок дней пройдет, прежде чем они вновь омоют берега Гибралтарского пролива. Весенние ветры, вздымающие пенные буруны на море, разбиваются об это кольцо суши и уходят ввысь, в облака. Снег все еще порошит над венгерскими степями, оседая в бассейне Клагенфурта, где теплый и сухой фён развеет тонкий белый покров, прежде чем пронестись над унылыми деревушками Боснии и иссушенными долинами Герцеговины и Далмации. Знаменитая венгерская зима близится к концу, а это значит, что вновь наступает время для военных кампаний. По долинам Савы, Дравы, Дуная и Уны, вокруг Белграда, Хочима, Вихаоза и трех таких несхожих между собой Градишек бродят друг за другом армии императора Иосифа и главы Высокой Порты, изредка делая неспешные ложные маневры и снисходительно подчиняясь тактическим причудам противника. Эти армии не уступают друг другу в силе, как и в обоснованности своих территориальных притязаний, которые решит война. Из Вены и Константинополя все это кажется важным, хотя с той высоты, где дуют теплые ветры и заоблачные просторы согреваются первыми лучами весеннего солнца, очевидно, что оба войска всего лишь две формы одной и той же имперской taedium vitae , а может быть, это просто гигантское двухголовое чудище: инертный, бесстрастный Север и вялый, разморенный Юг в узилище расслабленной дряблой плоти. Высокая Порта выступила с претензиями, и как только объявление войны, сделанное австрийским послом — верховным интернунцием в бывшем Константинополе, появилось в газетах Германии, генерал де Вене, убеленный сединами воитель, немедленно отдал приказ об уничтожении Дрезника. Турецкие пушки тщетно осыпали ядрами австрийские гаубицы: вскоре злосчастных последователей Пророка в цепях повели в Карлштадт, где они дождутся выкупа или попадут на галеры. Вот эта унылая процессия ковыляет по равнинам Хорватии, и кто-то поднимает взор к небесам и видит, как над его головой пролетает птица, сходная с чайкой по виду, но она парит так высоко, что в действительности должна быть гигантской величины. Они вглядываются в небо, и в рядах пленников слышен шепот, в котором повторяется имя мусульманского ангела, кое-кто тихо твердит молитву, стараясь не привлечь внимания сержанта Виттига, великого любителя забивать неверных до смерти своей деревянной дубиной, которую он для смеха называет «Имамом».

Тем временем верховный интернунций пропадает без вести, а венецианцы позволяют турецкому отряду действовать в округе Кастель Нуово. Император Иосиф лично отправляется в Триест. Венецианского посла в Вене вообще видят редко, а при дворе он не появляется вовсе. По городу сплетничают о его особых личных склонностях; вскоре эти сплетни, слегка завуалированные, просачиваются в германские газеты. Турецкие суда бороздят воды Адриатики. На суше военные действия развернулись в полную силу. Белград окружен (снова генерал де Вене: он заметно воспрял духом вместе с оживившейся кампанией), а верховный эфенди в ссоре с главным пашой, которому закрыт доступ в Диван. Тем временем трое егерей плыли по серо-голубым волнам Уны, в один прекрасный день их лодку прибило к правому берегу, и они попали в крестьянский дом, где в течение суток сдерживали осаду врагов, а потом к ним на помощь подоспели хорватские патриоты. За время осады эти трое уничтожили восемнадцать турок и получили награду за геройство. Восемнадцать янычаров недвижно лежат, навек погрузившись в свои гашишные грезы, и первая летняя муха приникает к широко раскрытым глазам, в которые смотрит безбрежное небо. Тьма застилает солнце, тени огромных птиц мелькают в мертвых зрачках. Крылатая тень, растянувшись на целое небо, улетает прочь от поля битвы, через баварские Альпы и швабские поля хмеля, на запад, во Францию. За сотни миль отсюда, в Константинополе, над сералем взвилось зеленое знамя, дабы пробудить в сердцах народа воинский пыл. О верховном интернунции до сих пор нет никаких известий.