Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

Металл сливался с плотью, проволоки соединялись с венами, пульс бился миллиардами беззвучных переключателей, единица ноль, единица ноль, единица ноль — стоит лишь вставить под кожу лицевую пластину. И вот в человека вторгается машина, связываются чувства и рецепторы, одна замкнутая система сливается с другой (Но как? Как это получается?), и все они не понимают, что изменились, до тех пор, пока не возвращается память о прошлом воплощении, — осязание, зрение, обоняние, слух, вкус, биение крови, функции желез, работа нейронов в черепной коробке, утерянный рай, сад Эдема, оставшийся за стеной метаморфозы. Вокансон пересек усыпанный гравием громадный вестибюль (Бофф, с его пристрастием к театральному жаргону, именовал это место авансценой). Его шаги отдавались эхом, когда крошечные сухие камешки осыпались под его ногами и звук ударялся о сводчатый потолок пещеры. Он вгляделся. Кто это, Кастерлей? Да, и с ним, конечно, Ле Мара. Их силуэты мелькнули в дверях.

— Они ждут только нашего корабля, — говорил Жак, когда вошел Вокансон. В лампе горело семь фитилей. Вокансон зажег восьмой. Не хватало лишь девятого. Пустовал лишь один стул, стоявший рядом с председателем. Все были в сборе: председатель, рядом с ним — Монополь и Антит, его неусыпные стражи, Бофф, Ле Мара, Кастерлей и Жак, отчитывавшийся за поездку в Париж.

— Дюлюк, Протагор и Кардинал уже расставили повсюду своих людей. Они понимают, что от них требуется. Они на все согласны. Первые волнения будут лишь репетицией, а Париж останется спокойным вплоть до последнего момента. Возмущения могут разогреваться неделями и даже месяцами, прежде чем все вскипит. Париж — это ключевая точка. Из Парижа восстание хлынет в провинции и докатится до самых границ. А может быть, и перехлестнет через границы. Вот тут-то мы и начнем действовать.

— Но хватит ли у нас средств на то, чтобы осуществить это? Ведь предприятие не из малых! — перебил его Кастерлей. — Ведь мы останемся ни с чем, если…

— Не будет никаких «если», — спокойно возразил Жак. — Париж не устоит. Франция не устоит и падет. А мы ее подхватим.

— А если нет?

— Жак говорит верно, — раздался из полумрака надтреснутый голос председателя. — Мы должны снова завладеть этой страной. Если мы потеряем ее, то потеряем все. Мы уже закрыли этот вопрос. Мы решили. Мы не можем вечно оставаться изгнанниками. И мы должны действовать как единое целое. Мы все, — подчеркнул председатель.

Вокансон разглядывал своих сообщников. Кастерлей замолчал. Жак перешел к сообщениям о корабле и о встрече у мыса Миним, о цветных огнях и назначенном времени, о сигналах.

— Дюлюк будет там со своими людьми. В указанный час они будут готовы к разгрузке.

Вокансон попытался представить себе возвращение, скрип снастей, плеск волн, корабль, плывущий домой… Но в голову ему лезли воспоминания о куда более давнем путешествии: постыдное бегство через подземный ход, липкий запах пота дрожавших от страха, притаившихся в лодке беглецов и отвратительный смрад пожарища над разоренным, покинутым городом. Смогут ли они вернуться к этому? Огонь, дым, жуткие вопли… Но все это было так давно, внушал он себе, все это погибло и осталось в далеком прошлом. Такова была плата за спасение. И теперь они должны выплатить долг, целиком, до последнего су, отдать все, что у них есть, чтобы вернуть свою землю. Выбор уже сделан. Кастерлей сидел молча, сгорбившись и набычившись от бессильного гнева. Разногласия возникали и по поводу этого адвоката, Пеппарда, который слишком много болтал о Компании, действовал им на нервы целых двадцать лет и подобрался слишком близко. «Сдерживайте его», — приказал председатель. Но Ле Мара покончил с ним, а за ним стоял Кастерлей. А теперь все сходилось на этом мальчишке, Ламприере. Они решили поместить его в искусственный мир мерцающих полуправд и туманных намеков, недомолвок и призраков — в их собственный мир. Они ходили кругами и медлили, вместо того чтобы применить старое средство, испытанное на всех этих упрямых потомках Ламприеров, — и кому, как не Ле Мара, знать, в чем оно заключалось. Тот стряпчий снюхался с последним из Ламприеров, и тем более не было смысла откладывать; давным-давно пора было покончить с мальчишкой. Под монотонный рассказ Жака Вокансон все больше уходил в раздумья. Ламприеры столько лет путались под ногами, словно змеи, возникшие из разрубленного на части дракона, и на месте убитой обязательно вырастала новая. Неравная борьба продолжалась, и казалось, что извивающимся врагам никогда не будет конца. Джон Ламприер не преминул бы ввернуть словечко о Лернейской гидре. И вот наконец последняя змея у них в руках, а председатель почему-то удерживает их. Председателя страшит угроза их вырождения, и это не дает ему разделаться с очкастым мальчишкой.