Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

На улицах были видны признаки жакерии. Стену стеклозавода Роулендсона украшала надпись: «Мы омоем кровью знамена». И рядом еще более красноречиво и просто — «Фарина». Спешивший домой под яростным натиском ветра Ламприер думал о том, сколько безжалостных ветров, и бурь, и дождей должно пронестись, чтобы страшные древние боги стали садовой скульптурой. Может быть, мощную грубость их черт время мельчит и стирает. И тогда, утончившиеся и смягченные, ослабевшие и покорные, они не пугают любящего красоту реставратора. Тесей улыбается бессмысленной улыбкой кретина. Нептун держит урну, из которой «должна литься вода, как из фонтана…» Но все равно, с этими коудовскими статуями что-то было не так…

Он думал о древних богах и героях, влекомый парусами с изображением морей и гаваней, — словно корабль, скрипящий и кренящийся набок, проплывая вдоль знакомых и чужих побережий. Судно, брошенное на милость тысячи ветров, скитающееся в океане старых заблуждений и новых ошибок; вот его грот-мачта уже еле видна над горизонтом; впереди его ждет, разинув зубастую пасть, последняя гавань, и бухта Ла-Рошели примет его в свое лоно.

Очертания гавани беспокоили Ламприера, пробуждая в нем смутные догадки. Быть может, в каких-то иных незапамятных временах он сам плавал в рошельской бухте, глядя на отроги скалистых извилистых берегов, а теперь, увидев у Гардиана чертеж, мертвую схему картины, некогда вживе представшей его глазам, невольно вернулся туда, в далекое прошлое, и словно наяву различил за условностью карты настоящую гавань с ее устьем — единственным входом в бухту, единственным разрывом круговой линии побережья, напоминавшей огромную и неровную букву «С».

Вымокший до нитки мальчишка-посыльный принес записку от Жака, и они немедленно отправились на дело. Вокансон помнил этот ужасный ливень. Окна «Красной виллы» горели красными огнями. Индус караулил на Рю-Бушер-де-Дю-Буль, перед домом терпимости. Он стоял под окнами, как часовой. Ле Мара подошел к нему сзади и после короткой борьбы вышиб из него дух; индус успел только полоснуть его ножом по горлу.

Вокансон сосчитал, сколько зим миновало с той ночи: семнадцать. Они втащили индуса в карету. Вокансону запомнилось повернутое к нему длинное лицо. Они отвезли его в Англию. Из Дувра — в столицу, а после, через потайные шахты и туннели, Вокансон доставил его сюда, в свою мастерскую, заваленную серебряной проволокой, медными стержнями, креплениями, регуляторами, крохотными храповиками и сетчатыми цепочками, инструментами часовщика и хирурга. Уединившись здесь, в одном из самых дальних закоулков Зверя, Вокансон, не теряя времени, надрезал индусу пальцы и вставил в них блестящие стальные стержни, а под кожу на лице поместил перфорированную пластину. Весь пол был залит жижей, руки Вокансона были по локоть в крови. Он заглянул в глаза индусу и увидел, как в оболочку человека проникает машина с ее шестеренками и крошечными винтиками, автоматическими разгибателями и сенсорами. Лицо приобрело выражение нечеловеческого спокойствия: это было спокойствие Нулевой Точки.

Затем он опустил крышку черепа, и стальная пластина вгрызлась в мозговые ткани, отсекая одни связи, освобождая другие, вводя совсем новые, одновременно возвращая к жизни временно угасшее сознание, находя нужные точки в коре мозга и укалывая их стальной иглой. Веки то поднимались, то опускались, отвечая на колебания игл; из разрозненных нейронов складывались циклы обратной связи и нервные узлы; творение Вокансона зависло где-то между «точкой 0» и «точкой 1», между жизнью и нежизнью, человеком и нечеловеком; но иглы продолжали двигаться, проникая все глубже, и вот наконец открылся рот, и новое существо произнесло свое первое слово — последний мостик, связывающий его с жизнью, которая теперь сведется только к пассивным воспоминаниям.

— Бахадур, — проскрипел человек-машина.

Вот так он поступил с последним «эмиссаром» наваба. Той ночью в Париже Жак выбрался из борделя с красными от бессонной ночи глазами и с тем пьяным простофилей, последним из Ламприеров, которого он таскал за собой, играя в опасную игру. И кому пришлось расхлебывать последствия этой нелепой игры семнадцать лет спустя? Кто в этой мастерской корпел столько месяцев над воющими зубастыми псами, заменяя их врожденные инстинкты и благоприобретенные пристрастия точной программой, вживляя в их мозги петли из серебряной проволоки и стальные волокна, чтобы они знали озеро и хозяина, чтобы не тронули голую девчонку и парня, прятавшегося в кустах? Кто превратил преданность домашней собаки в дикие волчьи инстинкты, чтобы его творения разорвали на части Шарля Ламприера?