Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

Впрочем, эти собаки не были совершенством. Кастерлей перестрелял их, и правильно сделал. Но Бахадур, его раннее, более драгоценное создание, — это было нечто совсем особенное: в нем поддерживалось тонкое равновесие между необходимыми человеческими воспоминаниями и механизмом, сотворенным с помощью винтовой нарезки, скальпеля и пилы. Они отправили ассасина обратно к его хозяину, навабу. Это была настоящая бомба со стальным остовом под кожей и смертельным спусковым механизмом: теперь тот, кто послал этого человека в Париж, чтобы уничтожить своих врагов, сам падет его жертвой. Жужжание миллиардов крошечных переключателей, которые щелкнут перед тем, как нанести окончательный удар, а потом — тишина! Ничто.

Однако они потеряли его. После того как он вернулся к своему хозяину, они не имели о нем никаких сведений. Наваб продолжал свои делишки в прежнем духе. И вот теперь в городе находился преемник Бахадура, куда лучше подготовленный к своей задаче. Он был более опасен, чем Бахадур; для такого случая и существовал сын Шарля Ламприера.

Вокансон обернулся и обвел взглядом ряды человекообразных существ. В тусклом свете можно было различить стальные пластины, увешанные гирляндами проволоки, медные и цинковые узелки, переплетения металла с другими материалами. Руки и ноги — простые стержни на шарнирах, медные черепа, вместо глаз — линзы, соединенные с грубыми фоточувствительными пластинками, вмонтированными под металлической решеткой ребер. Потом появится глиняная плоть. Потом — немного амальгамы, и можно отправлять их на фабрику под видом садовых статуй. Тут Вокансон с отвращением вспомнил, как у де Виров ему пришлось вручную тащить через заросли к болоту расплавленный металл и сифон под видом дренажных приспособлений. Подумать только, дренажные приспособления! Безусловно, на фабрике Коуда были хоть какие-то условия, к тому же там все уже куплены и используются по назначению, но все же…

Вокансон снова оглядел свою мастерскую. Из полумрака на него безмолвно таращились автоматы. Он знал, что они погружены в свои грезы. Вокансон вздрогнул. Основные последовательности реакций выключить было невозможно; нужны раздражители.

Каждая машина должна совершить прыжок из пункта «А» прямо в пункт « Z ». Каждой нужно «свободное», нейтральное пространство, разрыв причинно-следственной цепи — Нулевая Точка. В этой точке они и предавались своим тайным грезам. Здесь к ним возвращалась память о разорванной плоти, о костях, извлеченных через точечные надрезы; о проводимых над мозгом истязаниях, о которых сообщали ему нервные окончания, когда мастер удалял из своего творения человеческие клетки и замещал их блестящими металлическими пластинами, стержнями и проволокой — здесь, на хирургическом столе, пропитанном болью. В Нулевой Точке находились все воспоминания о перенесенных муках.

Вокансон задумался об автоматах, выстроившихся за его спиной. Грубые, ограниченные создания, существующие ради единственной цели. Они играли роль в планах главы Компании, который вертел их так и сяк, примеряя к своим нуждам. И Вокансон должен был подчиняться меняющимся требованиям, кивать и молчаливо соглашаться с новыми параметрами. Интересно, оценил бы последний из Ламприеров доспехи и шутовские костюмы, за которыми скрывались восемь человек, словно кукловоды в черных костюмах на черном фоне, мастера камуфляжа и маскарада? Глава Компании заставил его оснастить этих марионеток такими немыслимыми схемами, что можно подумать, будто у самого предводителя в мозгу взбесился какой-то простейший механизм и теперь он, повинуясь его капризам, дергается из стороны в сторону и носится с бредовыми идеями. Зачем нужны сложные схемы, если предназначение этих механизмов самое элементарное?

Вокансон взял светильник со стола и, держа его высоко над головой, прошелся вдоль строя автоматов, словно генерал на параде. Один за другим автоматы открывали, закрывали и снова открывали глаза-линзы, когда на них падал свет, — щелк, щелк, щелк… Наконец Вокансон прикрыл свет, и снова воцарилась тишина. Автоматы стояли бесстрастно и неподвижно. Тысячи блестящих пластин искажали отражение мастера. О чем они думают в своем безмолвии, в глубинах Нулевой Точки? О чем думает каждый из них?

Зажужжали и пробили настенные часы. Вокансон вышел из мастерской. Он нес фонарь перед собой, осторожно пробираясь по краю выступа. Тусклого освещения было мало, чтобы хорошо видеть дорогу. Вокансон снова подумал об индусе и Ле Мара, о короткой схватке под дождем на парижской улице — эта сцена снова и снова прокручивалась в его мозгу, ее участники вновь и вновь, как заведенные, повторяли свои движения. Вокансон, при всей его гордости собственным мастерством, не имел с ними ничего общего. Даже жалкие кукольники вроде Майярде и другого Вокансона (его однофамильца), даже всякие посредственности обладали тем, чего он, истинный творец, по какой-то неведомой причине был лишен. Эти существа, при всех бурлящих в них потоках энергии, при всех взаимодействиях и сверхреакциях, яростных чувствах и контроле над дисфункциями, все же не оставались совершенно замкнутыми системами. Ле Мара боролся с Бахадуром, автоматы шептались о чем-то между собой и будут совместно играть свои роли в спектакле на фабрике, но сам Вокансон оставался абсолютно изолированным от них, словно у них были свои собственные ступени иерархий и свои пристрастия, к которым он, Мастер, не имел никакого отношения. Вероятно, его создания верили, что они тоже люди; они обладали иллюзией собственной смертности, не сознавая при этом, что кровь их струится по цепочкам системы из медных и цинковых, стальных и стеклянных конструкций жизненного механизма. Может быть, они и есть люди? Вокансон постоянно ловил себя на этой мысли и пытался похоронить ее в глубинах сознания, но она вечно возвращалась к нему. Если бы можно было отделаться от нее…