Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

«Для буквы "А" — Алчность, что сожжет корабли мистера Ост-Индская компания, испепелит его лживые бумаги и повезет его слуг на виселицу на позорной телеге облаченными в отрепья — единственное, что им к лицу, да сгниют они на свалке. Для буквы "В" — Безумие, ибо они и есть безумцы, Ост-Индская компания, что продала свое право первородства за гроши чужеземной блуднице, и добро ее теперь расхищено и разграблено и предано поруганию…»

Азиатик был неистов в своем гневе против Компании; это был первый его памфлет, за которым следовал второй, врученный Ламприеру Алисой де Вир. Ламприера уносил стремительный поток яростных обличений. Действительно ли Азиатик понимал под «Ост-Индской компанией» и «чужеземной блудницей» настоящих купцов и вкладчиков из Рошели, а под «правом первородства» — дарованную им грамоту? Слова о «позорной телеге» наводили на мысль, что автор памфлета подразумевал небольшую группу людей. Едва ли на этой телеге смогли бы уместиться сотни и тысячи тех, кто работал на Компанию в 1620-х годах. Несомненно, какие-то сведения в памфлетах содержались, но второй памфлет, как и первый, становился совсем туманным как раз тогда, когда должны были начаться разоблачения, и казалось, что автор просто срывал злобу, вместо того чтобы ясно изложить обвинения. Личность загадочного Азиатика дразнила Ламприера не меньше, чем все эти туманные намеки, но и то, и другое в настоящий момент только отвлекало его от непосредственной задачи.

Ламприер продолжал перебирать документы, и груда уменьшалась по мере того, как он откладывал в сторону все больше и больше отцовских бумаг, которые ничем не могли ему помочь. Высокая пачка сложенных друг на друга бумаг дважды рассыпалась, и перстень с печаткой каждый раз закатывался под кровать. По полу гулял сквозняк. Данное сгоряча Теобальду Пеппарду хвастливое обещание разыскать корабль Нигля и вернуть покойному другу доброе имя теперь весило не больше дуновения ветра. И все же причину смерти Джорджа может раскрыть только соглашение. «И даже не само соглашение, а история его возникновения», как сказал Пеппард.

Поиски продолжались. Ламприер вскрыл толстую пачку писем, перевязанную пожелтевшей бумажной лентой, и начал торопливо перебирать ее содержимое. Он знал, что то письмо, которое он ищет, не может находиться в этой пачке, — он уже видел его раньше, еще до Поросячьего клуба. Но любопытство заставляло его вынимать из конвертов одно письмо за другим. На каждом письме выцветшими чернилами значился адрес: «Шарль Ламприер, поместье Розель, остров Джерси».

Корреспонденты, к которым его отец обращался со своими вопросами, являли собой крайне разношерстную компанию: священники, старые девы, банкроты, младшие сыновья аристократов, их наставники и учителя танцев, картографы и кораблестроители. Не представляя себе, какие вопросы задавал им отец, Ламприер мог только гадать, в какую картину могли сложиться сведения, сообщаемые этими людьми. Какой-то человек свалился в Собачий Ров и сломал лодыжку. В другом письме сообщалось, что, скорее всего, четыре года назад гавань в Сен-Мало предназначалась для кораблей с осадкой в пятнадцать футов, но точного подтверждения этой информации адресант не мог привести. Третий адресант изучил Гибралтарский пролив и прислал запутанную схему морских течений. Просмотрев с десяток подобных писем, Ламприер получил более подробное, но куда менее ясное представление о занятиях своего отца. Остальные письма он даже поленился вынимать из конвертов.

Среди этих писем, вероятно, случайно затесалось письмо без конверта. Даже не письмо, а черновик письма. Аккуратный почерк, который Ламприер мгновенно узнал, был обезображен многочисленными перечеркиваниями и исправлениями. Изо всех писем в пачке это было единственным, которое написал его отец. Прочитав первое предложение, Ламприер снял очки, протер их и снова нацепил на нос. Дочитав первый абзац, он заглянул в конец письма, чтобы проверить подпись. Потом он встал, подошел, к столу, уселся и продолжал читать. Несколько раз он прерывался и глубоко вздыхал. Дочитав письмо до конца, сын понял, что совершенно не знал своего отца. Письмо это гласило:

«Моя драгоценная Марианна!

Когда я пишу тебе эти строки в номере гостиницы Саутгемптона, я сознаю, что одновременно являюсь твоим мужем и предавшим тебя человеком. Больше всего на свете хотелось бы мне, чтобы я мог быть лишь этим последним, но это невозможно. Я — и тот, и другой.