Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

Изо всех сил стараясь не попадаться Ле Мара на глаза, Назим прекрасно понимал, что если бы тот обнаружил его слежку, то воспринял бы это как должное. И Ле Мара действительно принимал наблюдение за собой как нечто само собой разумеющееся, когда бродил своими причудливыми окольными маршрутами по району, находившемуся в его ведении. Лишним свидетельством тому были бесцельные блуждания по городу, которыми Ле Мара перемежал свои дежурства, — непостижимые здравому уму прогулки по Гайд-Парку, Саутуорку или Уоппингу, смысл которых заключался, казалось, лишь в том, что они были невообразимо сложными и запутанными. Назим считал эти ухищрения частью единоборства. Ему было несложно проследить за Ле Мара в его путешествиях по Клеркенуэллу или Поплару и даже по Ченсери-лейн, куда Ле Мара привел его в тот день, когда Назим недооценил его и чуть не поплатился за это жизнью. Ченсери-лейн, или, точнее, улочки, ответвляющиеся с обеих сторон от Феттер-лейн, находились слишком близко к собственному укрытию Назима.

Он терпеливо шел по пятам Ле Мара больше часа. Был канун Нового года, и на улицах царила суматоха. Это могло осложнить задачу Назима, но Ле Мара, казалось, отбросил все прежние уловки: он не бросался сломя голову в какие-то переулки, не застывал у витрин и не засиживался подолгу в кофейнях и трактирах, что в предыдущие дни доводило Назима до крайнего раздражения. Нет, на сей раз Ле Мара спокойно шел по улице, не глядя по сторонам и направляясь прямо к кабачку, перед которым собралась большая толпа.

Люди толпились вокруг высокого седого человека, стоявшего на перевернутом ящике из-под апельсинов и размахивавшего куском красного шелка. Он выступал с обличительной речью против импорта товаров, против ткацких фабрик, угнетения бедняков, алчности набобов и иностранных принцев и прежде всего — против Ост-Индской компании. Толпа заполняла всю улицу вплоть до дверей трактира, лицом к которому стоял оратор, и Назим увидел, как Ле Мара затесался в гущу слушателей, почти затерявшись среди чернорабочих и поденщиков. Назим последовал за ним, то и дело упуская его из виду, когда он скрывался за чьей-нибудь широкой спиной; потом толпа издала ужасающий рев, и Назим машинально переключил внимание на оратора; тот самозабвенно сжимал в руках пылающие красные тряпки. Когда Назим опомнился, Ле Мара уже исчез.

Назим метался то в одну сторону, то в другую, но все было бесполезно. Наконец он снова взглянул на оратора и увидел, что Ле Мара стоит прямо напротив него, без всякого выражения глядя в глаза оратору. Назиму ничего не оставалось, как застыть на месте и стараться не упустить его из виду. Вот Ле Мара наклонился к низенькому человечку, стоявшему рядом с оратором, и что-то сказал ему на ухо. Назима внезапно осенило: Ле Мара нарочно привел его сюда. Он видел, как по рядам слушателей прокатился шепот, как волна набирает силу, и когда толпа взорвалась воплем: «Шпионы! Индийские шпионы!» — Назим понял, что попал в беду.

Он надвинул шляпу на брови и начал пробиваться сквозь гущу народа, стараясь выбраться из толпы. Где-то уже началась потасовка. Человек, стоявший за его спиной, разглядел его лицо, когда он повернулся, и немедленно схватил его за плечо. Назим крутнулся волчком, ткнул двумя пальцами ему в глаз и спокойно отвернулся, когда несчастный взвыл от боли. Толпа бушевала все сильней. Какой-то здоровяк размахивал доской, разя направо и налево. Чуть ли не под ноги Назиму свалился худой юноша, немедленно нашаривший на земле упавшие очки и сжавший их в кулаке. Здоровяк уже вновь приближался к нему. Назим схватил молодого человека за плечи и прикрылся им, как щитом. Раздался крик: «Он умирает! Проклятье, он умирает!» Здоровяк услышал этот вопль и, колеблясь, остановился на мгновение, но Назиму хватило этой секунды, чтобы отскочить в сторону, отбросить свой живой щит и выбежать на открытое пространство. Он опять потерял Ле Мара. Очередная ошибка.

Назим прошел несколько ярдов, отделявших его от укрытия на Стоункаттер-лейн. Улица была почти безлюдна: две женщины с корзинами, стайка ребятишек и в отдалении еще два человека, которые удалялись от него, поминутно оглядываясь назад. Назим быстро скользнул в открытый угольный люк, и, когда один из тех людей впереди в очередной раз обернулся, Назим уже забрался в темный погреб, и последний луч полуденного солнца, осветивший его, сверкнул на стеклах очков молодого человека.

Новый год остался позади, этот эпизод забылся, и возобновился обычный распорядок с его ужасающей монотонностью. Район дежурств Ле Мара сузился и ограничивался теперь улицами, лежавшими за аллеей Чеквер к востоку от улицы Герми; главным постом теперь был переулок Синего якоря. Убийца все выжидал и высматривал кого-то, и Назим, вынужденный делать то же самое, ощущал, что теперь длинная цепочка минут и часов неумолимо приближается к некоему окончательному итогу. И Назим страстно желал этого завершения, хотя выжидал чего-то Ле Мара, а вовсе не он.