Ира Брилёва - Приключения вертихвостки

Поскольку Штраус был любимым композитором моего учителя музыки, и он часто крутил мне на заезженном старом патефоне «Сказки венского леса» — раритет же! — я влюбилась в эту музыку. Так же точно, как, в покрытые слоем пыли, книги Филиппыча. И мне уже не нужен был совершенный и современный DVD-проигрыватель, у которого не было главного — души. А нравилось мне мягкое, слегка поскрипывающее звучание старого патефона. Я даже решила купить на блошином рынке такой же. «Поставлю в гостиной своего нового дома и буду слушать настоящие живые пластинки! Это будет очень круто», — решила я окончательно и бесповоротно. Потому что любое ретро — это всегда круто. А особенно ретро, у которого есть душа.

Сверившись с картой туристических маршрутов Вены, мы с Андроном, который хохотал надо мной, как сумасшедший, убеждая не терять на эту затею времени, поехали туда, где настоящий оркестр обязательно сыграет нам настоящие вальсы Штрауса. На вокзал!

Если вы помните, слово «вокзал», согласно общепринятой легенде, происходит из простого сочетания двух слов: вокальный зал. Ведь раньше находчивые европейцы, ожидая в отведенном для этого месте очередной поезд-дилижанс, там же наслаждались музыкой. И таким приятным образом коротали свое длинное, практически бесконечное время, отпущенное им для жизни. Музыка эта сначала и создавалась великим Штраусом-отцом, а потом и сыном для ублажения ушей отъезжающих и прибывающих пассажиров. Причем, дирижеры в те далекие времена стояли лицом к зрителю, а Штраусы нарушили эту традицию, повернувшись лицом к оркестрантам и, соответственно, всем остальным к слушателю.

Говорят, эта красивая легенда — полное вранье! От первого до последнего слова. Может быть. За исключением, разве только, последнего утверждения. Но всегда хочется верить в сказку! И в Штраусов, отца и сына.

Вокзалов оказалось четыре. Все они были потрясающе красивы. Можно было подумать, что мы решили внепланово посетить еще пару-тройку венских музеев. И вообще, Австрия — это какой-то сплошной музей памятников, архитектуры и памятников архитектуры. Звучит сложно, но суть передана точно.

Но ни на одном из вокзалов никакого Штрауса мы не застали. Там была обычная привокзальная суета. И все.

Времена меняются, и теперь музыка в транспорте — это, в лучшем случае, бумкающие плееры со щупальцами-наушниками, опутывающими снизу доверху страждущих меломанов. Душераздирающие звуковые конвульсии, похожие на предсмертные стоны зомби вываливаются наружу из миниатюрных плееров. Они не дают спокойно жить окружающим и доводят до отупения собственных владельцев.

Ах, где теперь волшебные вальсы и маэстро Штраус? Хоть отец, хоть сын — без разницы! От той музыки жизнь начинала искриться яркими красками, а от нынешней, плеерно-пластиковой, жизнь просто дохнет, и все. С недавнего времени я начала подозревать, что нынешняя музыка пишется, чтобы калечить и убивать все живое. В Вене я определилась с этим вопросом окончательно и бесповоротно. Теперь я это знала наверняка. Мне теперь было с чем сравнить бездарного Тимати и совершенно не умеющего мелодично петь (как выяснилось!) Фифтисента.

Наутро я проснулась в прекраснейшем настроении. Шелковый балдахин нависал надо мной словно блестящая золотая чаша. Я понежилась в постели минут пятнадцать и с сожалением приняла неизбежность — надо вставать.

Спустившись в кухню, я застала Дэвика с повязанной полотенцем головой и совершенно кислой физиономией. Он страдал похмельем.

— И зачем я вчера так напился? — вопрошал он, глядя на меня страдальческим взглядом пожилого сенбернара. Я с совершенно невинным видом посочувствовала его горю.

— Не знаю, милый. Ты, наверное, хотел испытать все радости жизни за один день.

— А что было потом?

— Потом? А потом ничего не было. Ты напился, я вызвала такси, и мы поехали домой.

Дэвик грустно вздохнул.

— Жаль. Я так хотел сходить в оперу.

Я улыбнулась самой очаровательной своей улыбкой, опустив при этом важную подробность — опера в Вене действительно весьма стоящая штука! И, насколько я поняла, Андрон придерживался того же мнения. Во всяком случае, спектакль, на который мы вчера попали в самый последний момент, был выше всяких похвал.

Плотно позавтракав, Дэвик наконец получил небольшую индульгенцию у головной боли и смог соображать вполне внятно.

— Чем мы сегодня займемся? — спросила я его.

— У меня есть некоторые дела в центре города, — уклончиво ответил Дэвик и слегка покраснел. Моё чутье никогда меня не обманывало.