Валд Фэлсберг - Прокол (сборник)

Когда противник будет сбит на землю и грудь его прижата ногой… Резко болезненное наступание на острые камни… И матадор победно обведет затуманенным взором боевого быка вокруг эллипсовидного амфитеатра. Изысканные дамы опустят вниз свои жемчужные пальчики: бей, герой, бей свой сoup de grâсe ! Но он бросит биту. Нагнется, схватит мелкого урода, подчинит его зажиму своих стальных мышц, отберет мечик, сломает о колено… Нет, не так: он ничего не знал о прочности этого предмета, это могло не удаться. Сделает по-другому: схватит убогого мужичка за глотку, вжмет трофейное острие под подбородок и, после показа своего триумфа и полной прострации противника, откинет его как отход, и поклонится античным дамам. Этот жест подарит ему всепатрицианскую благосклонность. Почему? Откуда это внезапное великодушие и вера во взаимность у создания, никогда не жалевшего своего противника — не только проигравшего, но даже победившего? Вековое сенекское двуличие? [10] Люций Анней Сенека (~3 г.д.н. э. — 65 г.н. э.), римский философ, любымый учитель императора Нерона с раннего детства, умел широко жить при многих легко одурачиваемых императорах, включая самого Калигулу, и роковым образом попался только при ученике наимудрейшего учителя.

Потом он публично разуется и высыпет из сапог острые осколки. И покажет надрезанные ладони. С чего бы подобное стремление к справедливости в существе, как правило, выходящем в битву лишь тогда, когда соперник уже тремя ногами в феврале? [11] Февраль: символичное заключение жизненного цикла, последний месяц года с великим римским праздником очищения Февруа, патрон которого — бог смерти Февруон души т. н. боевых или гланцезабиваемых быков, так же как распятых на кресте рабов, в порядке исключения принимает в свои реестры еще до смерти — просто под справку, что бык уже выпущен в арену глянцебойни. В этом единственном фиксированном в истории случае на тех же бычьих бланках заранее заполнены справки за матадоров, только — в отличии от распятых на кресте рабов — они не догадываются об этом — как быки. «Слушай мои слова, не смотри на мои дела» [12] Укороченно фолклоризировавшаяся мудрость Сенеки: «Мне говорят, что моя жизнь несогласна с моим учением. Я говорю о добродетели, а не о себе, и веду борьбу с пороками, в том числе и со своими собственными; когда смогу, буду жить, как должно.» Но не смог он, однако. ?

Из надреза непрестанно сочилась кровь, делая рукоятку булавы склизской как рыба. Чтобы вообще удержать ее в порезанных руках, сил требовалось все больше и больше.

Матадор уже не раз спотыкался. Без посторонней помощи — просто из-за собственных движений и колик в подошвах. Бита выскальзывала из вскрытой кисти, и он хватал ее снова и снова — то в одну, то в другую руку. Из-за песка, влипшего в кровь, рукоятку удержать стало легче, а выдержать — невыносимо. Теперь он, выдохшись, стоял посреди арены и тер искусанные песком глаза. Грудь конвульсивно дергалась. Взгляд постепенно прояснился: непрестанно сочащиеся слезы наконец-то его более или менее отмыли.

Ребенок!!! Всякого матадор ожидал, только не это: перед ним стоял мальчик. Сопляк, не подросток еще — в наряде римского легионера с игрушечным мечиком в тонкой ручонке! Но в выражении его лица не было ничего детского. Он напоминал… напоминал… «Мaтадора», поймал себя матадор.

Пацан долго разглядывал его как некое животное. Постепенно тишину прервали нарастающие ритмичные взбадривающие крики толпы:

— Тра-ян! Тра-ян! Тра-ян!

И мальчик бросился вперед с протянутым мечиком. Матадор отбил его палкой, но ребенок петлял вокруг него и нападал снова и снова. В отличие от полностью истощенного кровоточащего матадора, мальчишка, казалось, всего лишь размялся и наконец-то готов к собственно бою.

Еще через пару отбивающих махов слизисто-кроваво-абразивная булава выскользнула из рассеченной ладони матадора. Глянцеубойщик метнулся к потерянному оружию, мальчик с поднятым острием преградил путь, отчаявшийся мужик с диким ревом голыми руками кинулся прямо на мальчика, тот отскочил вбок, матадор, нагнувшишь, хватал палицу и, споткнувшись, упал… Его тело пронзила жгучая боль: ребенок умудрился нанести ему удар в бок.

Промокший потом, кровью и мочой, глянцеубиваемый шатался перед мальчиком. Его бока, плечи и бедра были дырявым решетом. Золотая рвань едва прикрывала наготу. Слезы текли из глаз — то ли все еще из-за песка, то ли просто текли. Уже который раз он лишился биты. И уже не нагибался за ней. Он старался удержаться на ногах. Нагнувшись, он уже не смог бы восстать…