Бен Окри - Голодная дорога

Тем вечером фургон Партии Бедных тоже с парадом прокатился по нашей улице. Он точно так же громыхал музыкой и сыпал похожими заявлениями. Листовки распространялись на четырех языках. Когда два фургона с вооруженными охранниками проезжали друг мимо друга, они вступали в звуковую войну и поднимали страшный шум. Они обзывали друг друга через громкоговорители, и начиналась такая какофония, что на дорогу высыпала толпа зрителей в ожидании какой-нибудь потрясающей катастрофы. В тот вечер фургоны встречались дважды. Мы думали, что начнется что-то вроде вооруженного столкновения, но обе партии соблюдали правила борьбы, выработанные по отношению друг к другу в ходе политической кампании. Хотя правда была в том, что просто еще не подоспело время.

Автомобиль Мадам Кото был замечен на службе у Партии Богатых. Самой ее не было в машине. И для ее шофера появились новые возможности пустить всем пыль в глаза. Когда он видел нас на середине дороги, он тут же прибавлял скорость и ехал прямо на нас, будто намереваясь нас сбить. Мы разбегались как угорелые. Только Адэ оставался стоять на своем месте, не боясь ничего, почти позволяя шоферу сбить себя. Шофер с широкой улыбкой на лице резко останавливался рядом с Адэ. Пугая нас, он входил во вкус. Но когда мы увидели, что он не сбил Адэ, и все остальные перестали убегать при появлении автомобиля. Меня всегда сковывал ужас, когда автомобиль с визгом тормозил, и я чувствовал запах машинного масла и видел улыбку водителя. Адэ, всегда держащийся с вызовом, никогда не улыбался ему в ответ. Он просто прекращал делать то, что делал, и шел домой. Он был одиночка.

Когда шофер стал изгаляться на своем автомобиле, сигналя в рожок, сыпя оскорблениями в адрес коз, кур и прохожих, людям снова разонравилась Мадам Кото. Но в конце концов не ее вина была в том, что ее шофер подвозил девочек, обрызгивал грязью рабочих людей и при каждой возможности пробовал на нас свой кладбищенский юмор.

Вскоре на всей дороге началось необычное столпотворение. Фургонов прикатило больше, чем обычно. От музыки и речей было столько шума, что дети начинали плакать, а у взрослых закладывало уши. Мы уже не слышали, что они там говорят. Они сами сводили на нет свои заявления этим шумом. В тот день какие-то люди наводили справки о Папе. Они ходили кругами в ожидании, когда же он вернется. Один из фургонов, доверху набитый партийными деятелями, остановился через дорогу от нас и заполонил улицу гулом диссонирующей музыки и бессмысленными увещеваниями. Ораторы говорили на многих языках такими энергичными голосами, что из громкоговорителя до нас доносилась одна неразборчивая чепуха. В тот день все были на пределе. Наваждение жары в период межсезонья было адским, воздух словно отсырел, и партийный шум вяз у нас на зубах. Было такое чувство, что вот-вот должно произойти что-то неприятное.

Когда Папа вернулся с работы, мужчины обступили его и начали задавать вопросы. Он ничего им не ответил, отстранил их и прошел в комнату. Он смертельно устал на работе, глаза его выкатывались из орбит, и его молчание выражало какую-то древнюю злобу. Я принес ему воды, он помылся. Мы разложили перед ним еду, и он съел свою обычную необъятную порцию. Затем он заснул. Он так и проспал до вечера. Мужчины снаружи все еще ждали его. Затем они ушли. Фургон стоял припаркованный, и время от времени мужчины отпускали комментарии — кто победит на предстоящих выборах. Они очень громко включили свою музыку. Это была не та музыка, которая нам нравилась. Наверное, Папу и вывели из себя эта музыка и ее громкость. Он вскочил с кровати на час раньше обычного и с голой грудью и с полотенцем на шее решительно зашагал в сторону фургона.

Когда Папа подошел к фургону, мужчины, которые его ждали, снова появились и окружили его. Папа подошел к двери водителя и что-то прокричал. Музыка заиграла громче. Папа снова крикнул. Я увидел, как он хватается за руль. Внезапно музыка стала превращаться в неприятный скрежет, и вскоре она затихла.

— Беды ходят парами, — кто-то сказал в наступившей тишине.

Долгое время ничего не происходило. Один из мужчин схватил Папу за шею, и Папа ответил ему так, что мужчина встал прямо, с застывшими глазами, спиной прислонившись к фургону. Все остальные не двигались. Папа бросился обратно в дом. Мужчина, которого он ударил, стал медленно сползать по стенке.

Партийные кадры, телохранители, громилы — все начали выпрыгивать из фургона на землю. Это были могучие мужчины с цельными мускулами, словно вырезанными из тикового дерева. На лицах у них была ярость, в руках многие держали дубинки. Последний спрыгнувший громила был самый могучий. Он на ходу снимал с себя комбинезон. Я никогда не видел человека с такой грудой мускулов. Его глаза сверкали, это был красавец-здоровяк, но глаза его подергивались так, как будто что-то неумолимое свербило в его мозгу. Остальные освобождали здоровяку путь. Безусловно, это был их лидер. Все бегали вокруг него, рассыпаясь в почтительных реверансах и показывая на наш дом. Главный громила презрительно оглядел наш барак, чего он, вероятно, и заслуживал, и с медлительностью и великим апломбом человека, для которого победа всегда является делом решенным, прошагал к кашей ограде. За ним уже шли зрители. Дети приветствовали его. Жильцы нашей улицы шипели сквозь зубы и про себя проклинали его. Музыка снова заиграла из динамиков, и кто-то пропел вариацию старой народной песни про беду, которую люди сами к себе приводят.